Игорь Анатольевич Чужин 
Уйти, чтобы не вернуться

Уйти, чтобы не вернуться – 1

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3946375
«Уйти, чтобы не вернуться»: Альфа-книга; Москва; 2012
ISBN 978-5-9922-1274-7
Аннотация

Даже когда тебе кажется, что в тридцать два года твоя жизнь закончилась и ты ставишь на ней крест, конец этой жизни вполне может оказаться началом другой. Череда нелепых случайностей… и ты уже не в нынешней России, а в Новгороде пятнадцатого века. 1462 год – это год, когда Древняя Русь стояла на перепутье и решалась судьба ее будущего. В смертельной схватке между Господином Великим Новгородом и Москвой одержал победу московский князь Иван III, и Русь на века попала в крепостническое рабство.
Как повернется судьба нашего с вами современника, заброшенного в прошлое? Сумеет ли он выжить и остаться человеком двадцать первого века или сгинет в кровавой пучине междоусобиц?

Игорь Чужин
Уйти, чтобы не вернуться

Пролог

Хлопок раскрывшегося над головой купола старенького Д-6 вернул меня из мира мертвых в мир живых. Страх и безысходность, заполнявшие сознание, улетучились, и я лихорадочно начал искать пути спасения. До земли оставалось метров пятьсот, и у меня еще было время, чтобы попытаться выбрать место для приземления, однако подо мной раскинулась лесная чащоба без единой полянки. Любой десантник знает, что в восьми случаях из десяти приземление на лес заканчивается переломами и больничной койкой, а если не повезет, то и кладбищем. Единственным местом, которое более или менее подходило для безопасной посадки, являлся пляж на берегу реки, вот к нему я и пытался направить свой парашют.
Управлять десантным Д-6 весьма непросто, а при сильном ветре выбор места для приземления становится настоящей лотереей. К счастью, погода благоприятствовала моим потугам, и у меня имелся реальный шанс дотянуть до реки. Неожиданно по ушам ударил грохот мощного взрыва, и в небе вспыхнул огненный шар в полсотни метров в диаметре. Славу богу, что парашют уже отнесло на полкилометра от места межпространственного пробоя, иначе Александра Ивановича Томилина уже не было среди живых, потому что через пару секунд до меня докатилась ударная волна взрыва. Могучий удар смял купол парашюта, а затем крутанул мое тело словно куклу, привязанную к длинной веревке.
Правда, и на этот раз смерть прошла стороной, и вскоре парашют снова наполнился воздухом. Однако – не все коту масленица, и изменчивая фортуна в очередной раз повернулась ко мне задом, так как после завершения этих цирковых кульбитов мне стало абсолютно понятно, что до реки дотянуть не получится.
Когда до верхушек деревьев оставались считаные метры, я перестал бороться со стропами парашюта и, сгруппировавшись, прикрыл голову руками. Каким-то чудом мое тело проскочило между ветвями и меня не насадило как шашлык на сломанные сучья. Я уже решил, что легко отделался, но спружинившая под моим весом верхушка дерева разогнулась, и меня с размаха впечатало животом в толстенный сук. Сильный удар выбил дыхание из груди, мое сознание померкло.
Я пришел в себя от треска автоматной очереди. Резко дернулся, и дыхание сразу перехватило от резкой боли в боку.
«Кажется, у меня сломаны ребра», – охнув, подумал я и схватился за левый бок.
Постепенно боль отпустила, и ко мне вернулась способность соображать. Оказалось, что звуки, которые я принял за автоматную очередь, на самом деле издавал дятел, добывающий себе пропитание на соседнем дереве. От испуга натянутые струной нервы едва не лопнули, но, видимо, мне пока не суждено съехать с катушек.
– Тьфу на тебя, зараза! Уймись, барабанщик хренов! – плюнул я в сторону пернатого возмутителя спокойствия и начал оглядываться.
Дятел только на мгновение перестал долбить сосновый ствол и, косо взглянув на меня, продолжил свою работу.
Осмотревшись по сторонам, я понял, что попал не по-детски, так как купол парашюта зацепился за верхушку высоченной сосны и моя тушка болталась примерно на высоте четвертого этажа. Дотянуться до ствола дерева или ближайшей ветки было невозможно. Чтобы спуститься вниз без ущерба для здоровья, мне срочно требовалось придумать какой-то удобоваримый план, иначе можно болтаться между небом и землей до второго пришествия.
Старый десантный способ, когда застрявший на дереве парашютист открывает запасной парашют и по его стропам спускается вниз, был мне недоступен из-за отсутствия запасного парашюта. Видимо, беглецы в прошлое вместо него хотели пристегнуть к подвесной системе баул со своим багажом, поэтому запаска отсутствовала. Слава богу, что я не поддался искушению и прыгнул в портал налегке, иначе после взрыва мой труп с переломанными костями уже давно бы лежал на земле.
На выработку плана спасения ушло минут тридцать, а на его выполнение еще около часа, но мне все-таки удалось спуститься вниз, не сломав себе шею. Чтобы слезть с дерева, я сначала отстегнулся от подвесной системы, а затем, скрежеща зубами от боли, подтянулся на руках по стропам до ближайшей ветки, благо до нее было не больше пары метров.
Оседлав ветку, я немного передохнул, после чего начал решать, что же делать дальше. К счастью, в кармашке подвесной системы парашюта оказался стропорез, который мне весьма пригодился. С помощью этой пародии на нож я обрезал стропы, до которых смог дотянуться, а затем связал из обрезков длинную веревку с узлами. При наличии надежной веревки не проблема спуститься на землю, что я и сделал.
Как ни душила меня жаба, но купол парашюта так и остался висеть на сосне, хотя у меня на него были большие виды. Парашют застрял капитально, а я не обезьяна, чтобы скакать с ветки на ветку со сломанными ребрами. После трехчасового болтания между небом и землей меня дико мучили голод и жажда, и, позволив себе короткую передышку, я направился к реке, которую увидел еще в воздухе.
Видимо, переход из одной реальности в другую не прошел бесследно для моего организма, поэтому дорога через бурелом отняла последние силы, и я выполз из леса на берег реки уже на карачках. Меня трясло как в лихорадке, к тому же постоянно беспокоил отбитый бок, и каждое неловкое движение отдавалось в мозгу вспышкой боли. Голова гудела, словно колокол на Пасху, и в довесок ко всем этим бедам у меня начался сильный жар.
Попытка наклониться к воде едва не закончилась новым обмороком. Зачерпывая воду ладонью, я кое-как утолил жажду и, рухнув набок, сразу провалился в беспокойный сон.
Конечно, мне следовало подыскать себе хоть какое-нибудь убежище, но на это не осталось ни сил, ни желания. Видимо, истерзанные нервы не выдержали перенесенного стресса, поэтому сон стал последней надеждой на спасение от надвигающегося сумасшествия, а сойти с ума было от чего.

Глава 1

Сначала расскажу немного о себе. Зовут меня Александр Иванович Томилин. Я родился в 1979 году в городе Туле. Мой отец был подающим большие надежды пианистом и лауреатом нескольких международных конкурсов. Однако по нелепой случайности он сломал левую руку и вынужден был пойти работать преподавателем в Гнесинское музыкальное училище. Во время лечения своего перелома отец познакомился с моей мамой, которая работала хирургом в Первой городской клинической больнице им. Н. И. Пирогова. У молодого пациента и симпатичной докторши произошел бурный роман, и уже через полгода после скоропалительной свадьбы на свет появился Саша Томилин.
«Я вышел ростом и лицом, спасибо матери с отцом» – так, кажется, написал Высоцкий? Вот и я унаследовал от отца высокий рост и отменное здоровье, а от матери аристократические черты лица и взбалмошный характер.
Созданная в результате незапланированной беременности моей матери молодая семья существовала вопреки общепринятым правилам, а зачастую и здравому смыслу. Молодожены уже на второй день после свадьбы перегрызлись, как кошка с собакой, а затем стали совершать регулярные попытки расстаться. Видимо, мои родители таким способом играли в любовные ролевые игры, потому что, когда дело доходило до официального развода, неожиданно наступало перемирие, за которым следовал очередной бурный медовый месяц. Мой отец был натурой творческой и ранимой, а мама обладала железным, но вспыльчивым характером и являлась его полной противоположностью. Прагматизм матери и пылкость отца постоянно входили в противоречие, и я с младенчества жил в обстановке перманентного скандала. Когда мне исполнилось три года, предки в очередной раз решили развестись и сплавили меня в Тулу к бабушке и дедушке, где я и прожил до девятого класса, довольно редко общаясь с родителями, которым было не до своего отпрыска.
Моя бабушка работала хореографом в ансамбле песни и танца «Тульский хоровод» и часто бывала в разъездах, поэтому бремя моего воспитания полностью легло на плечи деда. Томилин Анатолий Владимирович – так звали моего деда, – был настоящим самородком и мастером на все руки. Может быть, я и не совсем беспристрастен, но Левша из сказки Лескова ему даже в подметки не годился, ибо дед из обычной табуретки мог запросто сделать самолет. Дед удачно совмещал любимые увлечения и добывание денег на жизнь, поэтому три дня в неделю руководил различными техническими кружками во Дворце пионеров, а в свободное время подрабатывал на полставки в Тульском государственном музее оружия. Однако у всех талантливых людей есть свои причуды, и дед имел довольно странное хобби – он изготавливал старинные музыкальные инструменты для народных ансамблей и реставрировал различную хозяйственную утварь для краеведческого музея, причем за смешные деньги.
Дед с бабкой постоянно находились в трудах и заботах, а любимый внук требовал времени. Увы, но ближайший детский сад, куда меня удалось устроить, располагался на другом конце города, и до него нужно было добираться на перекладных не менее часа, поэтому от такого решения проблем воспитания вскоре пришлось отказаться. В финансовом плане семья деда считалась неплохо обеспеченной, а потому для любимого внучка решили нанять няньку. Однако нянька сбежала от Саши Томилина уже через неделю, а другой подходящей кандидатуры так и не нашлось. В результате этого обстоятельства я постоянно находился у деда во Дворце пионеров или у бабушки на репетициях «Тульского хоровода». Как ни странно, но такой метод воспитания внука оказался не особо обременительным, и со временем от попыток куда-нибудь меня пристроить отказались.
У деда и бабушки были диаметрально противоположные взгляды на будущее внука, и они постоянно воевали между собой за мою невинную душу. Бабуля пыталась приобщить меня к музыке и мечтала направить по стопам отца, а дед считал, что мужчина должен заниматься серьезным делом и получить техническое образование. Хотя в наследство от отца мне достался абсолютный музыкальный слух, и, возможно, из меня получился бы неплохой музыкант, но Саша Томилин совсем не собирался вечерами пиликать на скрипке, когда его друзья занимаются куда более интересными делами. Поэтому я встал на сторону деда и наотрез отказался поступать в музыкальную школу и даже перетерпел показательную порку.
После этого случая бабушка демонстративно умыла руки и свалила заботы о будущем внука на плечи супруга, хотя не оставила надежду приобщить меня к миру прекрасного. Несмотря на категорический отказ поступить в музыкальную школу, отцовские гены все-таки дали о себе знать, и мне мимоходом удалось научиться играть практически на всех музыкальных инструментах из мастерской любимого деда, а также освоить нотную грамоту. Вот таким странным способом старшее поколение решило мою судьбу, и я с малолетства отирался рядом с дедом и перенял от него любовь к технике.
Чтобы я не путался под ногами, дед записал меня во все технические кружки Дворца пионеров, которыми руководил. Мои занятия проходили под его неусыпным контролем, поэтому к девятому классу я мог сделать своими руками даже черта лысого. Для меня не составляло особого труда изготовить стандартную модель самолета или копию парусного корабля, а ремеслу токаря и фрезеровщика я обучился до уровня настоящего профессионала.
Мои выдающиеся таланты вскоре были по достоинству оценены моим наставником и учителем, когда дед случайно нашел в моем верстаке великолепно выполненную копию нагана, для которого я еще не успел изготовить самодельных боевых патронов. Способы изготовления черного и бездымного пороха я уже изучил на практике по стыренному из городской библиотеки довоенному справочнику и даже ухитрился получить кристаллы гремучей ртути для капсюлей.
Ртуть мы с приятелем добывали из градусников, а азотную кислоту купили в Москве в магазине химических реактивов. Как мы с другом остались в живых после наших химических опытов, даже ума не приложу.
Дед, обнаружив улики моей преступной деятельности, выпорол меня как сидорову козу, после чего я перестал заниматься опасной ерундой, но он, зная мою настырность, пошел на более жесткие меры. На экстренном семейном совете было решено, чтобы я не натворил бед, отправить отбившегося от рук внучка доучиваться к родителям в Москву.
Эпоха криминального технического творчества на этом закончилась, а переезд в Москву окончательно оторвал меня от привычного образа жизни. К тому времени я из угловатого подростка окончательно превратился в юношу, в организме заиграли гормоны, поэтому вместо железок меня стали интересовать девушки. Умение играть на гитаре и неплохой голос позволили мне стать солистом школьного ансамбля, а постоянные репетиции до позднего вечера полностью отвлекли меня от учебы. Вскоре мой дневник заполнился колами и двойками, однако мама вовремя поняла, что ее сын катится по наклонной, и взялась за меня всерьез. Благодаря неусыпному контролю в 1997 году я успешно окончил школу и по протекции матери поступил во Второй мед. Учился студент Александр Томилин ни шатко ни валко, но обилие женского пола и благосклонное отношение девушек к его ухаживаниям скрашивали тяжелые студенческие будни.
Возможно, моя судьба сложилась бы совсем по-другому и я стал бы врачом, но случилась беда, которая предопределила будущее беззаботного студента. В декабре 1999 года мои родители погибли в автокатастрофе, когда возвращались домой с предновогоднего корпоратива. Отец не удержал машину на скользкой дороге, и она, пробив ограждение, упала в Яузу, где сразу провалилась под лед, поэтому у родителей не было шансов спастись.
Неожиданно осиротев, я окончательно съехал с катушек и пустился во все тяжкие, оправдывая свой юношеский идиотизм переживаниями, вызванными смертью родителей. Если ты постоянно ищешь приключений на свою задницу, то обязательно их найдешь, и в апреле 2000 года я ввязался в общаге в драку, после которой с треском вылетел из Пироговки. Мало того, в этой драке один из моих дружков серьезно порезал какого-то парня, и, чтобы не сесть на нары за компанию, мне пришлось срочно уйти в армию добровольцем.
В военкомате призывнику Саше Томилину дико «повезло», и он попал служить в 76-ю гвардейскую Черниговскую Краснознаменную десантно-штурмовую дивизию, дислоцированную в Пскове. Правда, благодаря своему незаконченному медицинскому образованию я вскоре стал сержантом и санинструктором батальона, но простые армейские будни меня не миновали. Пришлось помахать кулаками, отбиваясь от наскоков «дедов», и мыть по ночам зубной щеткой унитазы, но сломить себя я не позволил, а со временем служба наладилась.
Примерно через год после призыва наш батальон направили в Чечню, где я хлебнул лиха по полной программе. Конечно, Александр Томилин не геройствовал в спецназе, уничтожая банды боевиков, но побегать по горам и поползать под огнем, вытаскивая с поля боя раненых, мне доводилось не раз. За свои подвиги я даже получил медаль «За отвагу», хотя перетрусил в том достопамятном бою до икоты, а кровь и трупы мне потом еще пару лет снились по ночам.
В мае 2002 года Саша Томилин ушел на дембель, полностью избавившись от наивных детских иллюзий о войне, испытав на собственной шкуре всю подноготную солдатских подвигов и героизма. Вернувшись в Москву, я встретил старого друга Андрея Селиверстова, который в отличие от меня откосил от армии и успешно трудился в фирме своего отца. Андрей по старой дружбе устроил меня в свою контору, где бывшему десантнику удалось в полной мере проявить свои недюжинные технические таланты.
Наша фирма занималась реставрацией ретроавтомобилей, а я изготавливал для богатых фанатиков автомобильной истории «оригинальные» запчасти, которые уже десятилетия как не выпускались. Руки росли у меня из нужного места, поэтому при наличии хорошего станочного парка я решал самые головоломные проблемы. Постепенно я стал серьезным экспертом по техническим вопросам и даже возглавил отдел реставрации ретротехники. Эта работа неплохо меня кормила, к тому же мне очень нравилось возиться с раритетами автомобилестроения.
Для поднятия собственного статуса и чтобы не чувствовать себя ущербным, я решил получить корочку о высшем образовании, которая фактически ничего мне не давала. Чтобы снова не заморачиваться с медициной, я осенью 2002 года поступил в Московский технологический университет, в простонародье «Станкин». Учеба на вечернем отделении не напрягала, а при наличии денег вообще не являлась проблемой, хотя я старался не отлынивать от занятий, так как учился за свой счет.
Дружба с Андреем крепла день ото дня, и в июле 2003 года мы вместе уехали отдыхать в Крым. В Евпатории нам на пляже повстречалась веселая компания девушек из Днепропетровска, которые с радостью приняли ухаживания перспективных московских кавалеров, и пошло-поехало.
Была в этой компании синеокая богиня – Оксана Загоруйченко, в которую мы с Андреем влюбились по уши. Андрей покорял Оксану, используя свои финансовые возможности, но куда ему до героического десантника и героя Чеченской войны. Курортный роман закончился моей пирровой победой, так как вскоре я получил от Оксаны известие, что она беременна, и мне, как честному человеку, пришлось срочно жениться. Если до конца быть правдивым, то скоропалительная женитьба не была мне в тягость, потому что я действительно влюбился в украинскую красавицу.
В конце октября 2003 года отгремела наша веселая свадьба, а уже в мае 2004-го у меня родился сын Павел. Мы прекрасно уживались с Оксаной, и семейная жизнь меня радовала.
В сентябре 2005 года я должен был отправиться во Франкфурт на встречу с богатым клиентом, чтобы оценить объем реставрации раритетного «мерседеса», на котором, по слухам, ездил сам Борман. Этот заказ был очень интересным и весьма выгодным, к тому же он мог сделать мне имя в реставрационном бизнесе Европы. Я даже распланировал, куда потрачу заработанные деньги, но злая судьба распорядилась по-своему.
Загудели двигатели, «боинг» начал выруливать на взлетную полосу, и я отзвонился жене, что улетел. Однако когда наш самолет набрал высоту, то у него не убралось шасси, и мы долго кружили над аэродромом, сжигая горючее. После аварийной посадки рейс отложили на следующий день, и я, врезав стакан коньяка для снятия стресса, вернулся домой на такси.
Чтобы не будить любимую жену, я открыл дверь своим ключом и сразу попал в анекдот – «вернулся муж из командировки». В общем, я застал лучшего друга Андрея в постели со своей любимой женой Оксаной.
Сначала была немая сцена из «Ревизора», а потом начался скандал. Так слово за слово я наговорил жене кучу гадостей, после чего Оксана в запале заявила, что Павел не мой сын, а сын Андрея. Я не поверил, но она сказала, что они с Андреем уже сделали генетическую экспертизу, и достала из шкафа какую-то бумажку. Возможно, все и закончилось бы миром, но Андрей вступился за Оксану, когда я дал ей пощечину и обозвал шлюхой. После такого поворота событий у меня окончательно поехала крыша, и я врезал супруге кулаком в лоб, а когда Андрей бросился на меня, то отделал, его как Бог черепаху.
Когда пелена злобы спала с глаз, я сам вызвал «скорую» и оказал первую помощь пострадавшим. У Андрея оказался сломанным позвоночник, и его парализовало, а любимой жене я выбил четыре передних зуба и сломал челюсть в двух местах. Когда Андрея и Оксану увезли в больницу, я сходил в ближайшую палатку за водкой и, сидя на кухне, заливал свое горе, пока не приехала милиция. Вот таким образом счастливая семейная жизнь Саши Томилина в одночасье рухнула под откос.
Дали мне шесть с половиной лет, из которых я отсидел четыре, выйдя на волю по УДО. Парализованный по пояс Андрей не смог смириться с жизнью в инвалидной коляске и через два года покончил с собой, выбросившись из окна. Оксана так и не вышла замуж за Андрея, а после его смерти продала нашу московскую квартиру и вернулась к родителям на Украину.
Тюрьму и зону я толком не помню, потому что все эти четыре года слились в моей памяти в одно серое мрачное пятно. Прожитые словно под копирку годы прошли мимо моего сознания, и монотонные тюремные будни не задержались в памяти. Наверное, это была защитная реакция организма на жестокий удар судьбы, и, чтобы не свихнуться, я закрылся от внешнего мира в своеобразной скорлупе. Все эти годы зэка Александр Томилин занимался ремонтом станочного парка лагерного деревообрабатывающего завода и практически не обращал внимания на то, что происходит вокруг него. Конечно, лагерные братки делали попытки проверить нового сидельца на вшивость, но я зло отбивался, и меня вскоре оставили в покое. Взять с меня было нечего, а связываться с больным на всю голову десантником было себе дороже. Видимо, угрюмый зэк, добросовестно, а главное, молча выполнявший порученную ему работу, понравился лагерному начальству, и мне неожиданно скостили срок по УДО.
После освобождения я вернулся в Тулу, потому что московская квартира была продана, а в Туле мне остался в наследство дом деда. Мои старики не вынесли кошмара событий, произошедших с их сыном, а затем и с любимым внуком, поэтому умерли один за другим всего за полгода до моего освобождения.
Выйдя на волю, я навестил родные могилы и попытался наладить жизнь, но все как-то не задалось. Попытки найти нормальную работу закончились провалом, я буквально за гроши устроился дежурным электриком в полуразвалившийся НИИ и запил. Добираться до дома после работы было далеко, а в пьяном виде практически невозможно, так что я частенько оставался ночевать на работе. График у меня был посменный, а потому топчан в дежурке электрика был занят моим напарником. Спать в цеху на верстаке не лучший вариант, но, на мое счастье, в подвале экспериментального корпуса НИИ находилось старое бомбоубежище, где я оборудовал себе схрон, в котором и обосновался.
Свобода не принесла мне ни радости, ни счастья, и Александр Томилин покатился по наклонной плоскости, балансируя на грани увольнения за пьянку и прогулы. С клеймом зэка устроиться в жизни ох как непросто, и если бы я потерял работу, то наверняка забомжевал бы или снова ушел на зону.
В начале 2010 года подвал НИИ, где я устроил себе жилище, взяла в аренду непонятная контора, которая завезла кучу импортного оборудования и начала что-то химичить в центральном бункере бомбоубежища. Посторонний народ к подвалу экспериментального корпуса и близко не подпускали, но там находилось мое убежище, ставшее для меня вторым домом. На мое счастье, а может быть на беду, вход в схрон был спрятан за вентиляционным коробом в помещении электрощитовой, куда я, как дежурный электрик, имел беспрепятственный доступ, чем и пользовался.
Восьмиметровый закуток, в котором я безвылазно находился в нерабочее время, отделяла от центрального бункера тонкая фанерная перегородка. Стены бункера были оклеены обоями под плитку, скрывавшими фанеру, поэтому внешне перегородка ничем не отличалась от монолитной бетонной стены. Люди, знавшие о существовании схрона, давно уже уволились из дышащего на ладан НИИ, поэтому о нем просто забыли.
Новые хозяева всего за неделю очистили бункер от хлама, но капитальный ремонт помещений из-за экономии делать не стали, а следовательно, не обнаружили мое убежище. Нежданные соседи завезли в подвал три фуры с оборудованием и какими-то запчастями, после чего собрали в центральном бункере таинственный агрегат, соседство с которым полностью поломало мой привычный распорядок дня. Установка странного вида потребляла прорву электроэнергии, в результате чего в электрощитовой постоянно выбивало автоматы защиты и горели вставки предохранителей, к тому же агрегат достал меня своим гулом.
Постоянные сбои электроснабжения загружали меня дополнительной работой и трепали нервы, однако после разговора на повышенных тонах с виновниками аварий мне удалось договориться о приличной материальной компенсации. Прибавка к зарплате, конечно, грела душу, но мой послеобеденный сон оказался нарушенным, а потому я, вместо того чтобы тихо кемарить в своем закутке, был вынужден выслушивать бурные дебаты за фанерной стенкой.
Командовали беспокойным хозяйством два лохматых «ботаника» довольно стремного вида, которые что-то там изобрели и теперь пытались заработать денег на своем открытии. Звали патлатых парней Паша и Витя, и они явно были не от мира сего. Ребята практически не следили за своим внешним видом и от бомжей отличались только очками, ибо, кроме своей работы, абсолютно ничем не интересовались.
В те времена мне даже на себя любимого было наплевать, тем более чужие заботы бывшего зэка волновали мало. Именно по этой причине я абсолютно случайно узнал, что два очкастых чудика соорудили в бомбоубежище настоящую машину времени. Поначалу я едва не помер от смеха, но затем проковырял в фанере дыру и установил скрытую камеру, которую скоммуниздил у начальника охраны. Старенький ноутбук заменил мне монитор видеотерминала, и я с любопытством стал наблюдать за тем, что творится за стеной.
Несмотря на мой здоровый скептицизм, очкарики действительно создали работоспособную машину времени, а не очередной липовый вечный двигатель, мало того, они смогли с ее помощью пробить окно в прошлое. Сначала это окошко было совсем маленьким, и в него можно было просунуть только небольшую видеокамеру. Однако со временем экспериментаторам удалось расширить окно портала до диаметра полутора метров, но тут у изобретателей начались серьезные проблемы с финансами, и работа застопорилась.
Там, где срочно нужны большие деньги, всегда воняет криминалом, поэтому горе-бизнесмены банально попали на бабки. Чтобы закончить свои эксперименты, больные на всю голову изобретатели сдуру обратились к какому-то криминальному авторитету, пообещав тому золотые горы, когда установка заработает.
Планируемый способ добычи денег был простым и на первый взгляд весьма эффективным. Путешественники во времени намеревались отправляться в прошлое, чтобы скупать у признанных ныне живописцев картины, которые стоили в те годы сущие гроши. Эти картины ребята планировали прятать в банковскую ячейку в Швейцарии или закапывать в герметичном контейнере в укромных местах, чтобы полотна прошли естественное старение. По возвращении из прошлого путешественники во времени намеревались извлекать шедевры на свет, а затем продавать на аукционах типа Сотбис. Авторство Мане или Тициана подтверждалось подлинной купчей на картины, а естественное старение обеспечивало прохождение самой придирчивой экспертизы. Увы, но благими намерениями выстлана дорога в ад, а мечты зачастую очень далеки от реальности.
Первые эксперименты полностью подтверждали расчеты изобретателей, но в процессе работы выявились весьма неприятные нюансы. «Дьявол прячется в мелочах» – гласит народная мудрость, так произошло и на этот раз. По невыясненной причине портал в прошлое открывался только на высоте километра над землей и двигался относительно ее поверхности со скоростью ста двадцати километров в час. При этом портал постепенно отдалялся от Земли и уходил в космос, а потому относительно безопасный проход в прошлое открывался всего на несколько минут.
Из-за этого обстоятельства оказалось, что вернуться из прошлого в наше время практически невозможно, так как новый портал открывался в другой географической точке, которую заранее просчитать не удавалось. В принципе имелось несколько вариантов решения этой проблемы, но неожиданно выяснилось, что мир, в который открывается портал, скорее всего, не является нашим историческим прошлым. Паша и Витя узнали об этом совсем недавно, сбрасывая через межвременной портал радиоактивные стержни, предназначенные служить маяками для будущих тайников с картинами. Стержни сбрасывались в местах с надежно определенными координатами, однако ни одна посылка из прошлого не вернулась. Ребята буквально прочесали местность, где должны были находиться маяки, но самая чувствительная аппаратура не обнаружила следов радиации. Друзья по несчастью фактически поселились в бункере, пытаясь найти способы решения возникших проблем, но лишь убедились, что путешествие во времени – это дорога в один конец.
Молодые изобретатели совершили эпохальное открытие, но это не очень их радовало. В бомбоубежище уже несколько раз наведывался криминальный спонсор проекта, злобная рожа которого сразу убедила меня в том, что ребят легко закатают в асфальт за потраченные ими пять лимонов зелени. Горе-бизнесмены уже понимали, во что они вляпались, но деньги были потрачены, и отступать стало некуда.
На зоне мне пришлось лично познакомиться с нравами криминальных авторитетов, и я прекрасно знал, что ребята попали не по-детски. Спонсор требовал отдачи от потраченных средств, а должники тянули время, пытаясь найти пути спасения.
Во время очередного визита бандиты поставили ребят на счетчик и заставили, угрожая расправой, переписать на них все имущество и квартиры. Видимо, ситуация обострилась до предела, потому что ребята надумали удрать через портал в прошлое. Перепуганные угрозами бандитов изобретатели начали подготовку к побегу и для этого даже притащили в бункер два десантных парашюта, но сбежать они не успели.
Когда путешественники во времени в очередной раз обсуждали план побега, в бункер неожиданно заявились бандиты во главе со своим паханом, который откуда-то узнал, что его решили кинуть на бабки. Сначала Пашу и Витю жестоко избили, а когда они признались, что эксперименты денег не принесут, то обоих ребят пристрелили прямо возле выходящей на рабочий режим машины времени.
Я сидел в своем схроне, словно мышка в норке, и боялся даже чихнуть, прекрасно понимая, что попал в очень опасную ситуацию. Если бандиты узнают, что у их преступления есть свидетель, то за жизнь бывшего зэка никто не даст даже ломаного гроша, поэтому мне не оставалось другого выхода, как срочно сматываться из Тулы.
Пока я обдумывал пути отступления, пахан приказал бандитам принести в бункер канистры с бензином и сжечь здесь все к чертовой матери. Такой поворот событий предопределил мою дальнейшую судьбу, хотя я никаким боком не касался этих разборок, а просто оказался рядом в неудачное время.
Мне не хотелось сгореть заживо, поэтому я стал потихоньку пробираться в щитовую, чтобы сбежать из подвала, но опоздал. На мою беду, выход из убежища уже охранял один из бандитов, поэтому я замешкался. Мне нужно было сразу идти на прорыв, но, пока я раздумывал, братки уже зажгли бензин в тамбуре перед выходом, и бежать стало некуда.
Огонь загнал меня обратно в помещение щитовой, поэтому мне пришлось возвращаться в схрон. Здесь я выбил ногой фанерную стенку и вылез в помещение центрального бункера, где располагалась машина времени. У меня имелся призрачный шанс выбраться из подвала через аварийный выход, но дверь в туннель оказалась заварена электросваркой, и мне стало абсолютно понятно, что ловушка захлопнулась.
Я бегом вернулся в бункер, где уже вовсю горела входная дверь, а от заполнившего помещение удушливого дыма першило в горле и слезились глаза. В этот момент неожиданно заработала машина времени, и на круглом подиуме установки открылось окно портала. Это был единственный путь к спасению, и я опрометью бросился к лежащему неподалеку парашюту.
За два года службы в десанте мне всего пять раз доводилось прыгать с парашютом, но вколоченные инструкторами навыки не подвели, и уже через минуту сержант Томилин стоял на краю портала с парашютом на спине. Огонь в любое мгновение мог нарушить электроснабжение установки, поэтому медлить было нельзя, и я не раздумывая нырнул в мерцающее окно портала.
Воспаленный мозг, словно секундомер, отсчитывал время, и на пятой секунде рука сама рванула кольцо. Я сделал все, что зависело от меня, поэтому теперь оставалось только молить Бога, чтобы парашют раскрылся.

Глава 2

Мое сознание медленно, словно нехотя выплывало из забытья. Тело замерзло и затекло от долгого лежания на камнях, но я чувствовал себя значительно лучше. Боль в помятых ребрах меня практически не беспокоила, однако мне с трудом удалось подняться на затекшие ноги. Чтобы прогнать остатки сна, я, как смог, размял мышцы, а затем, ополоснув лицо водой из реки, сел на торчащую из песка корягу. В голове наконец прояснилось. Я огляделся по сторонам. День уже клонился к вечеру, и мне пора было обустраивать место для будущего ночлега.
Если судить по листьям деревьев и молодой траве на берегу, то сейчас конец мая или начало июня, поэтому ночью должно быть довольно прохладно. В моем теперешнем состоянии запросто можно подхватить воспаление легких, что при нынешних раскладах гарантировало путешествие в мир иной.
Первым делом я вывернул карманы, чтобы определиться со своими запасами и возможностями. Помимо стропореза в нагрудном кармане спецовки я обнаружил крестовую отвертку с индикатором напряжения, а также горсть мелочи и мятую сторублевую купюру.
«Негусто», – подумал я и зло плюнул себе под ноги.
Во время службы мне довелось пройти стандартный курс выживания, а когда наш батальон геройствовал в горах, я на деле научился неплохо обустраиваться в полевых условиях. Однако тогда перед каждым боевым выходом проводилась тщательная подготовка, и у меня были с собой как минимум оружие, саперная лопата, штык-нож и сухой паек. Увы, но на этот раз я оказался в лесу фактически с пустыми руками, хотя мог вместе с парашютом прихватить баул, который приготовили для бегства Паша с Витей. Правда, в тот момент счет времени шел буквально на секунды, и если бы я замешкался с баулом, то, скорее всего, сгорел бы заживо. Был вариант просто выбросить баул в портал, но найти в дремучем лесу выброшенный с километровой высоты мешок было практически невозможно.
«Снявши голову, по волосам не плачут, так что придется обходиться тем, что есть», – подумал я и занялся поисками места для ночлега.
Мои поиски вскоре увенчались успехом, и я решил обосноваться в естественной нише, образовавшейся на крутом берегу реки. Выступающий козырек гарантировал укрытие от дождя, а защитой от ветра должен был стать плетень, который я намеревался соорудить из веток растущих поблизости кустов. Затратив несколько минут на заточку лезвия стропореза о камень, я довольно быстро нарезал веток, а примерно через час у меня появился небольшой шалаш, в котором можно было перекантоваться пару дней. Мне было неизвестно, куда меня занесло, а потому, прежде чем отправляться на поиски местного населения, требовалась хотя бы минимальная подготовка к возможным в дороге проблемам.
Фантастические события прошедшего дня с трудом умещались в голове, тем более жизнь давно научила меня верить только собственным глазам и фактам. Увы, но жизненный принцип «Не верь, не бойся, не проси» за четыре проведенных на зоне года был вбит в голову Александра Томилина на уровне подсознания. Именно по этой простой причине у меня имелись серьезные сомнения в том, что я оказался в прошлом. Если исходить из вида окружающей меня местности, то, скорее всего, меня выкинуло через портал куда-то в Южную Сибирь или на Дальний Восток. Плотность населения в этих районах России невелика, видимо, только поэтому мне пока не попались на глаза следы человеческой деятельности.
Закончив постройку укрытия, я озаботился пропитанием. Гоняться с дубиной по тайге за диким зверьем было глупо. Крупные обитатели дремучего леса сами могли запросто слопать безоружного охотника, поэтому было решено заняться рыбалкой. Вырезать примитивную острогу из подходящей ветки не составило большого труда, и я вскоре спустился к реке в поисках добычи. Увы, но в прошлой жизни мне не доводилось заниматься рыбалкой, я только теоретически представлял, как нужно охотиться с острогой, однако других способов добыть себе пропитание не было. На мое счастье, рыбы в реке оказалось много, и уже через полчаса мне удалось добыть трех довольно крупных рыбин.
Давиться сырой рыбой я не хотел, а потому передо мной во весь рост встала проблема добычи огня. Увы, но Саша Томилин не курил даже в детстве, а следовательно, ни спичек, ни зажигалки у меня при себе не оказалось. В Чечне на занятиях по выживанию нас учили, как добыть огонь в походных условиях, но практические навыки у меня отсутствовали.
Для начала я постарался вспомнить, что рассказывал на эту тему наш инструктор по выживанию капитан Неделин, и только затем приступил к делу. Главной деталью приспособления для добычи огня являлся капроновый шнурок от кроссовок, ставший тетивой небольшого лука. Тетиву этого лука я в один оборот обмотал вокруг короткой сухой палки, в результате чего у меня получилась допотопная дрель. По заверениям капитана Неделина, это изобретение наших далеких предков должно было помочь мне добыть огонь трением.
Выбрав поблизости от шалаша место для будущего костра, я немедленно занялся исполнением своих планов. Наломать в лесу веток с сухостоя и раздобыть кусок засохшего мха несложно, поэтому мне довольно быстро удалось собрать все необходимые ингредиенты.
Закончив приготовления, я прижал конец короткой палки ладонью левой руки к полуметровому обломку сухого бревна, а правой рукой начал вращать ее с помощью лука словно сверло. Мне понадобилось пять минут, чтобы приноровиться к древним инструментам, после чего появился первый дымок. К счастью, человек двадцать первого века оказался не глупее неандертальца, и уже через полчаса у моих ног горел небольшой костерок.
После того как я разжег костер, можно было приступать непосредственно к приготовлению горячей пищи. Вода и глина на берегу реки имелись в изобилии, поэтому замесить глину и обмазать ею выпотрошенную рыбу не составило труда. Затем я закопал свой улов в землю, а сверху разложил новый костер. Через час дрова прогорели, и я решил проверить, что же у меня получилось. Конечно, рыба без соли тот еще деликатес, но есть ее было можно, а если учесть терзавший меня зверский голод, то незатейливый ужин растворился в желудке всего за несколько минут.
Приятное тепло разлилось по телу, и пришло время устраиваться на ночлег. Когда я строил свой шалаш, то соорудил внутри него ложе из сухой травы и елового лапника, так что мне оставалось только закрыть вход плетеной калиткой и завалиться спать.
«А жизнь-то налаживается!» – подумал я, устраиваясь поудобнее, и вскоре провалился в сон.
Практически весь следующий день я только отдыхал и отъедался, неспешно обдумывая свои последующие действия. Рыбалка легко обеспечила мне пропитание, а потому появилась возможность заняться и другими неотложными делами. Погода стояла отличная, и ничто не мешало мне тщательно обследовать ближайшие окрестности в поисках полезных в дороге вещей.
На первом месте в списке моих планов стояло изготовление оружия, а на втором – походной сумки или рюкзака. На третье место я поставил обувь, потому что мои дешевые китайские кроссовки явно не выдержат длительного перехода по бездорожью.
В данный момент я был вооружен самопальной острогой, которая годилась только для охоты на рыбу. Увы, но отбиться этим прутиком от волка или медведя было невозможно, поэтому я решил вооружиться гибридом копья и дубинки. Мой выбор был довольно странным, но я не японский ниндзя, чтобы крушить врагов боевым посохом или копьем, которых у меня, кстати, и не было. Вот с саперной лопаткой или штык-ножом я мог преподать любому ниндзя несколько уроков рукопашного боя, но эти предметы находились вне зоны моей досягаемости.
Заготовкой для моего копья-дубинки стало молодое деревце, из комля которого я выстругал основание палицы. Затем я заточил конец метровой рукоятки, превратив палицу еще и в короткое копье. Чтобы сделать свое оружие прочнее, мне пришла в голову идея обжечь острие рукоятки на костре, что я и сделал.
Завершив работу, я устроил небольшой бой с тенью, чтобы приноровиться к новому для себя оружию. Помятые ребра еще побаливали, поэтому особого восторга от упражнений со своей самоделкой я не испытал, но отмахнуться от волка или молодого медведя дубинка вполне позволяла. Палица позволяла держать потенциального противника на небольшом расстоянии, но мне требовалось оружие для боя накоротке. Стропорез в качестве оружия ни на что не годился, по этой причине мне пришлось выстругать острый колышек, который должен был заменить собой кинжал.
Современный человек живет в мире железа и стали, а потому наивно полагает, что деревянный колышек абсолютно безопасен. Бытует довольно широко распространенное заблуждение, что сильным бойца делает именно огнестрельное оружие или, на худой конец, стальной нож, однако это далеко не факт. Конечно, с голыми руками против автомата не попрешь, но любое оружие опасным делает человек, который умеет грамотно его применить. Зачастую опытный боец с обычным карандашом в руке куда опасней трусливого лоха с пулеметом.
В мою бытность на зоне простой деревянной щепкой отправили на тот свет четверых недоумков, которые недооценили ее как оружие. Остро заточенный кол легко можно воткнуть в горло или глаз противника, а человек сделан не из железа.
Прыжок в межвременной портал отрезал Александра Томилина от прежней жизни, а следовательно, и от ее распорядка. Теперь мне никуда торопиться было не нужно, поэтому после рыбалки и сытного обеда я немного вздремнул в шалаше.
По окончании двухчасовой послеобеденной сиесты я занялся изготовлением обуви и рюкзака. Еще во время поисков заготовки для палицы мне на пути попалась небольшая липовая роща, которая могла обеспечить меня прекрасным лыком. Конечно, обдирать кору с деревьев варварство, но сейчас стоит вопрос о моем выживании, поэтому я легко наплевал на экологию.
Хотя я родился и вырос в технически продвинутом двадцатом веке, способы плетения лыковых лаптей не являлись для меня тайной за семью печатями. В голодные девяностые годы мой дед плел на продажу из лозы и лыка различную хозяйственную утварь, что пополняло наш сильно оскудевший семейный бюджет. Мне, несмотря на юный возраст, тоже довелось принимать активное участие в этом бизнесе, так как кушать хочется всегда. Самым ходовым товаром нашей семейной фирмы неожиданно оказались сувенирные лапти, которых я сплел под руководством деда не один десяток, поэтому хорошо знал, что такое кочедык и за какой конец его держат.
Ничего особо хитрого в изготовлении древней обувки нет, нужны только семь двухметровых полосок липового лыка и кочедык. Пока лыко намокало в реке, я вырезал узкую деревянную ложку с прорезью, которая должна была заменить кочедык из железа. Конечно, такой инструмент недолговечен, но для плетения четырех пар лаптей его должно было хватить.
Наверное, каждый из нас слышал в детстве сказку «Маша и медведь», вот такой заплечный короб из сказки я и намеревался сплести. Прибрежные заросли лозы послужили материалом для плетения короба, который с успехом заменил мне походный рюкзак.
Мало-помалу мои дела налаживались, и я постепенно обзаводился необходимыми в дороге вещами. На подготовку к путешествию у меня ушло чуть больше недели, и на восьмые сутки можно было смело отправляться в дальнюю дорогу. К этому времени я сумел сплести четыре пары лаптей, заплечный короб, пончо из тростника, а также подобие кепки из травы. Травмированный левый бок практически перестал болеть, и я уже не кривился от боли, тренируясь со своей палицей. Похоже, мое экстремальное приземление на вершину сосны обошлось без перелома, я отделался лишь сильным ушибом.
Прежде чем отправиться в дальний путь, я решил попытаться снять с дерева купол парашюта, который в сложившихся обстоятельствах мог принести много пользы. Однако экспедиция на место приземления закончилась неудачей, потому что залазить на высоченную сосну оказалось слишком опасно, и я не стал рисковать здоровьем. Увы, но мне пришлось ограничиться только куском веревки из парашютных строп, которую я обрезал на высоте четырех метров, привязав стропорез к длинной палке. Вернувшись в лагерь, я лег пораньше, чтобы хорошо отдохнуть перед дальней дорогой.
Ночь прошла без происшествий, и мне удалось неплохо выспаться. Больше ничто меня на месте приземления не удерживало, поэтому сразу после завтрака я собрал вещи и направился вниз по течению реки. В дремучем лесу без компаса практически невозможно поддерживать нужное направление движения, а мне совсем не хотелось бродить кругами по бурелому. По этой причине я решил идти вдоль берега реки, которая должна была обеспечить меня водой и пропитанием. Торопиться мне было некуда, а потому я внимательно выбирал дорогу и старался подмечать все вокруг.
Любой человек в своей основе дитя природы, и гомо сапиенс, человек разумный, как вид сотни тысяч лет жил в природной среде и мало чем отличался от дикого зверя. По большому счету люди пользуются плодами технологической цивилизации всего несколько столетий, не утратив за это время всех своих природных возможностей. При правильном отношении к делу и продуманной подготовке налет цивилизации буквально за пару месяцев слетает с городского жителя, и генетическая память вытаскивает из подсознания наследие предков.
Наш ротный умел доходчиво объяснять правила поведения в лесу и горах, а те, кто не проникся его уроками, были первыми кандидатами, чтобы превратиться в «груз двести». В лесу бессмысленно вертеть головой во все стороны и стараться рассмотреть каждую травинку, потому что уже через полчаса глаз замыливается и сознание перестает обрабатывать поток ненужной информации. В таком состоянии не только тоненькую растяжку не заметишь, даже бревна под ногами не увидишь. Неделин учил нас сливаться с лесом и заставлял перед выходом в зеленку минут двадцать сидеть на земле с закрытыми глазами и стараться отрешиться от повседневных забот, чтобы очистить свое сознание.
Поначалу я посмеивался над этими медитациями, но вскоре втянулся в процесс и понял, что ротный абсолютно прав. Растворяя свое подсознание в окружающей природе, ты как бы становишься ее частью, после чего информация поступает в мозг строго дозированно, очищаясь от «белого шума», которым заполнен наш мир. Наверное, многие замечали, что обычная кошка спокойно спит под рев рок-н-ролла из динамика усилителя, но стоит на кухне раздаться тихому шороху мыши, как она сразу просыпается. Примерно таким же образом работает и подсознание человека, слившегося с окружающей его природой. Ноги сами выбирают безопасную дорогу, а любой чужеродный предмет заметен издалека. В таком состоянии самый тихий посторонний звук слышится выстрелом из автомата, а запах табака или потного человеческого тела чувствуется за сотню шагов. При достаточном опыте и привычке – даже тоненький проводок растяжки перегораживает дорогу как железнодорожный шлагбаум. Правда, чтобы войти в это состояние, нужен особый талант, и только трем людям из десяти удается в той или иной мере овладеть этим навыком. К счастью, я оказался одним из лучших учеников капитана Неделина, и проснувшийся древний инстинкт несколько раз спасал мне жизнь. Видимо, доставшийся Александру Томилину от отца абсолютный музыкальный слух имел такую же природу, что и древние знания наших предков.
Капитан Неделин, видимо, разглядел в сержанте-санинструкторе неплохие задатки разведчика и попытался сосватать меня в дивизионную разведку, обещая золотые горы. Однако мое медицинское начальство резко воспротивилось этим наездам, и я лишь от случая к случаю выходил на боевые операции с разведчиками.
Вскоре я на собственной шкуре узнал, что такое война, после чего меня можно было отправить в горы только по приказу. Война – это не кино, где главный герой всегда выходит сухим из воды, и здесь убивают по-настоящему, поэтому я наотрез отказался менять относительно спокойную должность санинструктора на посмертную славу лихого разведчика.
Хотя я уже очень давно не скитался по горам и лесам, навыки, наработанные во время службы, не пропали втуне, и их оказалось несложно восстановить. Это как ездить на велосипеде – ежели один раз научился, то этот навык сохраняется на всю оставшуюся жизнь. Наверное, по этой причине уже через час после выхода из лагеря я полностью слился с окружающим миром, чем обезопасил себя от неожиданностей.
Лес вокруг меня был наполнен жизнью, и я вскоре стал его неотъемлемой частью, ничем не выделяясь на общем фоне. Местные обитатели, видимо, посчитали странного двуногого зверя с горбом на спине опасным противником и заблаговременно уходили с моей дороги. Я тоже не строил из себя короля джунглей и обходил стороной лежки кабанов и группы медведей, ловивших в реке рыбу, а потому продвигался по лесу без приключений.
За восемь дней, прошедших с начала путешествия, я уже стоптал пару лаптей и собрался устроить длительный привал, чтобы привести свою амуницию в порядок, когда случайно наткнулся на старое кострище. Это были первые следы человека, попавшиеся на моем пути, поэтому я отнесся к находке со всей серьезностью. Кострище, скорее всего, было прошлогодним, потому что молодая трава уже пробивалась через золу. При более тщательном осмотре выяснилось, что у костра ночевали три человека, и только одну ночь. К таким выводам я пришел, обнаружив рядом с кострищем три кучи засохшего лапника, на котором спали хозяева костра. Золы в кострище было немного, что также указывало на кратковременность привала, после которого люди покинули стоянку. Кроме кучки рыбных костей и следов топора на окрестном сухостое, ничего существенного, что помогло бы определить давность стоянки, обнаружить не удалось, и это наводило меня на неприятные мысли. На стоянках людей двадцать первого века всегда можно найти следы прогресса в виде упаковок от продуктов, консервных банок и пластиковых бутылок, а здесь даже огрызка газеты не было рядом с местом, где оправлялась эта компания.
Я решил обследовать местность вокруг кострища и направился к реке, в которой, скорее всего, и была поймана рыба, зажаренная на костре моими предшественниками. Как я ни старался, но следов присутствия человека на берегу не отыскал, так как с той поры прошло слишком много времени. Однако я сделал другую весьма полезную находку, которая меня несказанно обрадовала. Этой находкой оказался кусок каменной соли, который вывалился из подмытого весенним паводком берега. Когда я спускался к воде, то увидел молодого лося, лизавшего какой-то камень, и догадался, что это неспроста. Теперь у меня появился запас соли, а это значит, что пресное рыбное меню значительно улучшится.
Тщательно обследовав обрывистый берег, я выяснил, что пласт каменной соли имеет толщину сантиметров двадцать и под углом в сорок пять градусов уходит в землю. Соляной монолит изобиловал вкраплениями песка и грязи, а потому требовал дополнительной переработки, но если меня действительно забросило в прошлое, то эта находка могла послужить начальным капиталом в новой жизни. Историк из меня аховый, но я где-то слышал про соляные бунты в Москве, поэтому постарался запомнить наиболее заметные ориентиры поблизости от своей находки и сделал отметины острым камнем на стволах нескольких деревьев.
После суточного привала я снова отправился в путь и уже утром третьего дня наткнулся на проселочную дорогу, уходившую через брод на противоположный берег реки. Дорога на первый взгляд казалась непроезжей, но, несмотря на то что она довольно сильно заросла травой, на ней была заметна свежая тележная колея. В результате более тщательного осмотра мне стало понятно, что по проселку никогда не ездили автомобили и, похоже, по нему передвигался только гужевой транспорт и пешеходы. Отпечатки лошадиных копыт тоже привели меня в недоумение, потому что только на паре следов я обнаружил подковы.
Проселочная дорога, а особенно странные следы на ней, вызывала у меня много вопросов, но эта находка четко указывала на то, что где-то поблизости живут люди и мое двухнедельное странствие подходит к концу. К выходу в свет нужно было подготовиться и привести себя в мало-мальски приличный вид, потому что я сильно поистрепался во время путешествия по лесу.
Чтобы меня не застали врасплох непрошеные гости, я вернулся по своим следам за излучину реки и устроил постирушку в небольшой заводи. Мыла у меня не было, поэтому я попытался получить щелок, растворив золу от костра в воде. Однако фокус не удался, и у меня получилась только грязная жижа, которая только добавит проблем. По этой причине мне пришлось ограничиться лишь полосканием одежды в реке.
Когда стирка была закончена, я развесил вещи на солнышке и занялся изготовлением фляги из бересты. Мне предстояло уйти в сторону от реки, которая обеспечивала меня водой, и нужно было позаботиться о ее запасе.
Конструкция берестяной фляги отработана веками, и на работу у меня ушло всего пара часов. Обрезать по кругу бересту с ближайшей березы дело нескольких минут, поэтому вскоре у меня был необходимый запас березовой коры.
Технология изготовления берестяной фляги довольно проста, и при наличии ножа смастерить ее несложно. Сначала нужно вырезать из бересты прямоугольник и сшить из него корпус фляги внахлест. Затем по размеру получившегося корпуса нужно сделать два одинаковых донышка и вшить их лыком в корпус фляги. Шилом для прокалывания отверстий послужит любой заточенный сучок, а нитку заменит липовое лыко, которого у меня приличный запас в наличии. Когда фляга готова, все швы промазываются сосновой смолой, и можно заливать воду. Пробку для фляги выстругать проще простого – из подходящей по размеру ветки ближайшего дерева.
Пока сохла моя одежда, я искупался в реке и полюбовался на свое отражение в воде. За две недели скитаний по лесу на моем лице выросла короткая бородка, которая в принципе мне шла. До этого бороду мне отращивать не доводилось, поэтому я не подозревал о том, что растительность на лице не портит мою внешность. Чтобы добиться большего эффекта, я подправил бороду лезвием стропореза, которое давно заточил до состояния бритвы.
Закончив водные процедуры и доев на обед вчерашние запасы рыбы, я ненадолго прикорнул на солнышке, а потом занялся латанием высохшей одежды. Особого ущерба полученная месяц назад спецовка не понесла, поэтому мне пришлось сделать всего пару стежков из лыка в местах, где разошлись швы. Вечером я наловил рыбы, запек несколько штук на дорожку и завалился спать в березняке, где соорудил себе в кустах лежку.

Глава 3

Завтрак и утренние сборы не заняли много времени, и вскоре я отправился по свежим следам телег. Надо ли говорить, что идти по проезжей дороге намного легче, чем по руслу реки или по лесу вдоль ее берега.
Свежие следы присутствия человека, с одной стороны, радовали меня, а с другой – пугали. Далеко не факт, что местные жители говорят по-русски и у них не вызовет подозрений чужеземец в странной одежде, которого могут и грохнуть в запале. Видимо, я потерял концентрацию, увлекшись тревожными мыслями и прокручивая в уме различные варианты своих действий при встрече с местным населением, и едва не подпрыгнул, услышав за спиной грубый окрик:
– Постой, паря! Куды разогналси?
Я медленно обернулся на голос и увидел, что из кустов в мою сторону быстро шагают четыре бородатых субъекта в странной одежде. Остановившие меня мужики смахивали на разбойников из массовки исторического фильма, но выглядели слишком натурально. К счастью, местные гопники оказались ниже меня ростом почти на голову, что давало неплохой шанс отмахнуться от нападения и просто убежать, а бегал я шустро. Однако все четверо были широки в плечах и явно не страдали дистрофией, что тоже не есть гут.
От этой странной компании буквально несло угрозой, поэтому у меня не возникло ни малейших сомнений, что сейчас меня будут грабить. Двое налетчиков были вооружены топорами, третий нес на плече дубину, а окликнувший меня главарь ловко крутил пальцами здоровенный тесак.
– Че раззявился? Скидавай котомку и одежу, пока я не осерчал! – рыкнул на меня главарь, когда подошел поближе.
Александр Томилин никогда труса не праздновал, но грабили меня впервые в жизни, и я банально растерялся. Как говорится, компьютер завис, после чего я впал в ступор. Бандиты, увидев растерянную рожу своей жертвы, рассмеялись, а главарь ткнул меня кулаком в плечо и снова заявил:
– Скидавай одежу! Кому говорю?
Удар в плечо прозвучал командой к действию, и я, врезав главарю в ухо, сразу бросился бежать, виляя из стороны в сторону, словно заяц, удирающий от лисы. Армейские рефлексы, вбитые в подсознание кулаками инструкторов по боевой подготовке, сработали как положено и уберегли меня от лишней в организме дырки. Тот, кто побывал в бою, прекрасно знает, что бежать под огнем по прямой – это верный способ словить пулю, поэтому моими действиями руководили инстинкты. Неординарное поведение перепуганной жертвы, видимо, озадачило бандитов, что спасло меня от неминуемой смерти. Уже через пару секунд возле уха просвистела стрела, воткнувшаяся в ствол здоровенной сосны, после чего я подпрыгнул как кенгуру и, прикрыв лицо руками, вломился в кусты.
Дуновение смерти сразу вернуло мне возможность соображать, и сознание заполнила дикая злоба.
«Эти суки хотели меня убить! И куда это я бегу как заяц? Саня, ты уже добегался до прыжка в прошлое! Что, так и будешь весь остаток жизни бегать? С обделанными штанами далеко от судьбы не убежишь!» – выругался я про себя.
Эта фраза промелькнула в голове за долю секунды, и уже через мгновение испуганный беглец превратился в охотника. Заплечный короб полетел в кусты, а я нырнул за ствол ближайшей сосны и стал ждать своих преследователей. Эффект погони хорошо известен любому мужчине, который участвовал в уличных драках. Если не спеша отходишь от противника, то он не всегда решается напасть, а за бегущим человеком мгновенно начинается погоня. Грабители не стали исключением из этого правила, и вскоре мимо сосны пробежал главарь банды. Моя рука не дрогнула, и палица с хрустом впечаталась преследователю в затылок.
«Один готов!» – открыло счет подсознание, и я обратным хватом воткнул в живот заостренный конец дубинки бежавшему следом за вожаком бандиту.
«Два – ноль!» – продолжил счет внутренний голос.
Тело двигалось на автомате, словно на тренировке по рукопашному бою, но меня поджидала засада. Рукоятка палицы застряла между ребер второго бандита, и тот, падая на землю, вырвал ее у меня из рук. В рукопашном бою нельзя стоять на месте, необходимо постоянно смещаться, меняя дистанцию и сбивая прицел противнику. Следуя этому правилу, я резко отпрыгнул в сторону, и топор третьего преследователя прошел буквально в сантиметре от моего плеча. Топор штука тяжелая, поэтому противник по инерции провалился вперед и фактически сам напоролся горлом на заостренный колышек, заменивший мне кинжал.
«Третий», – отметило подсознание.
Четвертый бандит, увидев скорую расправу над своими подельниками, видимо, понял, что настал его черед отправляться на небеса, и остановился как вкопанный. Резать глотки другим и умирать самому – далеко не одно и то же, а потому перепуганный урод завизжал, словно свинья под ножом мясника. Истошный визг резанул по нервам, и, чтобы заткнуть крикуну рот, рука на автомате воткнула ему в висок окровавленный кол. Вопль оборвался. Я подобрал с земли выпавший из руки покойника топор и, пригнувшись, осмотрелся.
Где-то по лесу еще бродил лучник, задолжавший мне жизнь, а я совсем не собирался вечно оставаться его кредитором. Если бы не выпущенная им стрела, едва не оборвавшая мою жизнь, то, скорее всего, не случилось бы никакой бойни. Я просто бы убежал в лес без оглядки, и мы разошлись бы миром. Увы, но сейчас у моих ног лежали четыре трупа, поэтому сволочь, которая все это затеяла, должна ответить по кровавым счетам!
– Батя, ты где?! – раздался громкий крик со стороны дороги.
Я среагировал мгновенно и, прикрывая рот рукой, чтобы мой голос звучал невнятно, крикнул в ответ:
– Мы тута! Иди сюды!
На удивление, моя уловка сработала, и вскоре через кусты продрался молодой парнишка с луком в руках. Я выскочил из-за сосны, словно черт из табакерки, и парень, удивленно вылупив на меня глаза, спросил:
– А где батя?
Удар кулака сбил его на землю, и уже через минуту юнец был связан по рукам и ногам собственным кушаком.
Пока пленник лежал в отключке, я, чтобы заполучить для допроса более взрослого языка, проверил, не остался ли кто из бандитов в живых. Увы, но все нападавшие уже отправились в мир иной, а потому мне пришлось срочно заняться мародерством, пока трупы не закоченели, иначе потом будет сложно раздеть покойников. Добыча была невелика – помимо ножа главаря и двух топоров, поживиться было нечем. Кривясь от отвращения, я раздел мертвецов и собрал в кучу наименее испачканную в крови одежду. Очнувшийся лучник, увидев, чем я занимаюсь, жалобно заскулил. Пришлось прервать свое занятие и приступить к допросу пленника.
Допрос очень походил на разговор глухого с заикой, потому что мы понимали друг дружку через слово. Парень говорил по-русски, но пользовался не привычным для меня русским языком, а каким-то малопонятным деревенским суржиком. Мало того что некоторых слов я просто не знал, так он еще коверкал даже знакомые слова.
Как бы то ни было, но мне с грехом пополам удалось выяснить, что я оказался на лесном проселке где-то между Москвой и Рязанью, а на дворе сейчас 6970 год.
От такого известия у меня буквально отвалилась челюсть, и я вначале решил, что попал не в прошлое, а в далекое будущее Земли. Однако, успокоив нервы, я переспросил и понял, что парень ведет отсчет времени от Сотворения мира, а не от Рождества Христова. Какой сейчас идет год от рождения Христа, пленник запамятовал, потому что в их деревне нет церкви, а его семья посещает храм в Рязани только по большим престольным праздникам.
– Кто правит сейчас на Руси? – спросил я.
Однако ответ не внес в этот вопрос никакой ясности:
– В Москве на княжении великий князь Иван Васильевич.
Из русских князей в моей памяти отыскался только один Иван Васильевич, это который меняет профессию. Если память мне не изменяет, это был Иван Грозный, который вроде брал Казань, но больше ничего я вспомнить не смог. После дальнейших расспросов выяснилось, что в этом мире никто Казань не брал, а татары регулярно грабят русские княжества, которых на Руси несколько штук, и в каждом правит персональный князь.
Про Ивана Грозного пленник ничего не слышал, а московский великий князь Иван Васильевич только недавно взошел на княжеский престол и оказался сыном какого-то слепого Василия Темного. О существовании в истории России Василия Темного я даже не подозревал, а потому не стал задавать пленнику ненужных вопросов.
Больше ничего о политической жизни парень мне не поведал, потому что впервые в жизни уехал из деревни на заработки вместе с отцом. Около часа я пытался добиться от пленника внятных ответов на интересующие меня вопросы, но так ничего толком и не выяснил. Парень божился, что они не тати, а плотники, которые волей судьбы остались без гроша, и они совсем не собирались меня убивать, а просто хотели спросить дорогу. Услышав это заявление, я сразу врезал парню в лоб, чтобы он не вешал мне лапшу на уши.
«Ну конечно, дорогу они хотели спросить, а стрела прилетела мне в спину, чтобы показать мне дорогу в лесу!» – зло подумал я и продолжил допрос.
Пленник понял, что откровенное вранье здесь не прокатит, и вскоре я услышал жалостную историю из серии «Сами мы не местные». Видимо, за последние полтысячи лет в России ничего особо не изменилось, потому что беды артельщиков начались с традиционной для русского человека пьянки.
Не могу быть уверенным на все сто процентов, что досконально понял рассказ парня, но в моей голове сложилась такая картина.
Деревня, где жили мужики из плотницкой артели, стоит в двадцати верстах от Рязани и называется Колодино. Плодородной земли в округе мало, а голодных ртов много. Поэтому все мужское население деревни после весеннего сева уходит на отхожие промыслы. Кто-то идет в углежоги, кто-то нанимается работниками в купеческие караваны, но в основном жители Колодино плотничали.
Гордей – так звали уже покойного отца парня – был довольно известным старшиной плотницкой артели, с которой практически каждое лето отправлялся на заработки. В этом году Гордей впервые взял с собой старшего сына, собрал артель, и они поехали в Рязань. В Рязани подходящей работы не нашлось, и артельщики надумали отправиться в Москву, где, по слухам, намечалось большое строительство.
В одиночку добираться до Москвы было небезопасно, поэтому артельщики намеревались присоединиться к купеческому каравану. Московский караван уходил только через два дня, и мужики, оставшиеся без женского пригляда, расслабились. Русский человек во все времена был не дурак выпить, но пьянство еще никого до добра не доводило. У подгулявшей компании сразу нашлись собутыльники, которые опоили артельщиков и украли у Гордея собранные на дорогу деньги. Расплатиться за проживание стало нечем, поэтому хозяин постоялого двора забрал за долги отцовскую лошадь, а взамен отдал древнюю клячу, которая издохла на полпути до Москвы. Купеческий караван ушел дальше, а артельщики остались на дороге с телегой без лошади. Сначала мужики намеревались вернуться домой несолоно хлебавши, но один из артельщиков вспомнил, что слышал в караване рассказ о прошлогоднем набеге татар, и они решили попытаться найти работу в Верее.
Пахом – самый пронырливый из артельщиков – божился, что один из купцов рассказывал, будто в двадцати верстах в сторону от московской дороги есть богатое село Верея, на которое прошлой осенью налетели татары. Ордынцы пожгли много домов и боярскую усадьбу, а жителей увели в полон, однако княжеская дружина нагнала татар и отбила пленников. Татары, уходя от погони, посекли многих мужиков, а бабы и девки в основном уцелели. Зиму Верея пережила с помощью князя и своего боярина, но, чтобы заново отстроиться, не хватало мужских рук, и местная боярыня якобы с радостью нанимала на работу плотников.
Артельщики соблазнились этим рассказом и, впрягшись в телегу вместо лошади, отправились в Верею. Однако в Верее их ждал жестокий облом, так как на работу к боярыне уже подрядилась плотницкая артель из Калуги. Калужане рязанцев недолюбливали, поэтому между конкурирующими фирмами произошла ссора из-за найма. Слово за слово, и перепалка переросла в драку. Калужан было вдвое больше, поэтому артельщиков Гордея вышибли за околицу с боем. Помимо того что им знатно намяли бока, так еще и все имущество рязанцев досталось победителям, которые оставили побежденным лишь топоры да личные вещи. Дорогой столярный инструмент, продольные пилы и телегу, которую артельщики двадцать верст тащили на себе от Рязанской дороги до Вереи, калужане конфисковали за моральный ущерб.
Правда, жестокая судьба сжалилась над потерпевшими, и пронырливый Пахом сумел выкрасть ночью у калужан часть конфискованного инструмента, но это была лишь скромная компенсация за побои. Теперь артельщикам пришлось спасаться бегством, чтобы снова не угодить под раздачу.
Вот в этот неудачный момент я и попался на дороге обиженным судьбой плотникам. Одежда у меня была необычная, и мужики решили, что я какой-то басурманин из дальних краев, которого можно безнаказанно убить и ограбить. Парень старался быть очень убедительным и, увлекшись рассказом, проговорился, что меня планировали убить, а не просто ограбить. Поняв, что сболтнул лишнего, хлопец заскулил как побитый щенок, но слово уже вылетело, и вернуть его невозможно. Правильно говорят, что язык не только до Киева доведет, но порой и до петли!
Судьба пленника в принципе была уже решена, так как свидетелей оставлять нельзя, но я еще колебался, потому что до этого убивал только в бою. Однако когда парень завыл белугой и попытался поцеловать мои ноги, рука как-то сама дернулась, а после удара обухом по затылку долго не живут.
Снявши голову, по волосам не плачут, а потому я оставил душевные терзания слезливым девочкам и спокойно продолжил мародерство. Не знаю почему, но после пятого убийства у меня в груди все словно захолодело, и неприятные эмоции, вызванные интеллигентской рефлексией, растаяли, словно утренний туман. Александр Томилин снова вернулся на войну, где смерть дело обыденное, а душевные терзания вещь лишняя и опасная для психического здоровья.
Вскоре одежда мертвого парнишки также отправилась в общую кучу, а затем я перетащил тела убиенных в яму, образовавшуюся под вывороченным корнем рухнувшей от старости сосны. Конечно, тайник получился паршивый, но, после того как я закидал яму лапником, трупы не бросались в глаза.
Если следовать формальной логике, то мне нужно было во все лопатки удирать с места преступления, но интуиция подсказывала, что сначала следует пробежаться по округе в поисках более ценных трофеев. Бандиты вышли грабить меня налегке, но где-то на другой стороне дороги у них должен был находиться лагерь, в котором они оставили свои вещи, навряд ли артельщики бродили по лесу с пустыми руками. К счастью, налетчики не путали следов, и уже через полчаса я вышел на полянку у лесного ручья, где был разбит бандитский лагерь.
Стоянка обогатила меня медным котелком с кашей, который висел над потухшим костром. Каша оказалась еще теплой, а голод не тетка. От вида еды у меня забурлило в животе, и я решил сначала перекусить, а уже потом заняться сбором трофеев. За время своих блужданий по лесам я отвык от нормальной пищи, поэтому перловая каша с кусочками мяса, которую в армии презрительно называют шрапнелью, показалась мне пищей богов, а краюха ржаного хлеба вкуснее любого эксклюзивного торта.
Мне с огромным трудом удалось оторваться от еды и заняться более важными делами. Кашу артельщики приготовили на пятерых, и у меня от обжорства запросто мог случиться заворот кишок.
Даже беглый осмотр лагеря показал, что лучник пытался меня обмануть и мирные плотники далеко не такие белые и пушистые, как плакался парнишка. Три капитальные землянки и загон для лошадей делали лесной лагерь больше похожим на партизанскую базу, нежели на временную стоянку небольшой плотницкой артели. Правда, столярные инструменты и два ножовочных полотна для лучковой пилы присутствовали среди кучи награбленных «плотниками» вещей, но одновременно нашлись и тела тех, кому эти инструменты принадлежали.
Буквально в полусотне шагов от лагеря я наткнулся на три раздетых догола, со следами жестоких пыток трупа, которые уже начали пованивать, именно по тошнотворному запаху разложения я их и обнаружил. Если судить по мозолистым рукам покойников, это были хозяева плотницкого инструмента, а байка, которую мне рассказывал лучник, была им услышана во время допроса пленников. Ужасная находка сняла тяжкий грех с моей души, и жестокое убийство пятерых человек сразу превратилось из мерзкого преступления в благое дело.
Помимо землянок и многочисленного полезного имущества в них я также обнаружил лошадиные следы и, сопоставив очевидные факты, понял, что в банде не менее двадцати конных бойцов, которые в данный момент отсутствовали. Лошадиные следы уходили в лес и пропадали в русле лесной реки, надежно прятавшей от посторонних глаз дорогу к лагерю.
По всем раскладам, у бандитов возле дороги имелся наблюдательный пост, который высматривал купеческие караваны, а затем банда уходила из лагеря по дну русла реки и грабила купцов совсем в другом месте. Нападение на меня, скорее всего, являлось колхозной самодеятельностью стороживших лесной лагерь бандитов, которые в отсутствие начальства решили поживиться за счет одинокого путника. Нужно быть полным идиотом, чтобы не понять всей опасности положения, в котором я оказался, и не сделать из этого правильных выводов. Бандиты могли вернуться любой момент, и тогда мне станет не до смеха, поэтому нужно было срочно сматывать удочки из лагеря.
Эта здравая мысль придала прыти моим действиям, и я в спешке начал запихивать в свой короб наиболее ценное, на мой взгляд, имущество. Все трофеи в короб не поместились, поэтому я связал в узел понравившуюся одежду, схватил котомку с плотницкими инструментами и побежал к реке, по которой ушли бандиты. Чтобы максимально обезопасить себя от погони, мне пришлось путать следы до самой темноты и устроить привал на маленьком топком островке на краю какого-то болота. Костер разводить было опасно, поэтому я продрог этой ночью буквально до костей.
Весь следующий день мне пришлось просидеть на острове, пугаясь каждого постороннего шороха, и заниматься сортировкой собранных на скорую руку трофеев. Вещей оказалось слишком много, поэтому лишнее пришлось выбросить, а оставшееся упаковать для длительного перехода. Как ни странно, но спешка не сказалась на качестве выбора трофеев, и я в принципе утащил у бандитов все самое необходимое.
Увы, но из денежной наличности мне удалось найти в лагере только горсть серебряных монет с арабской вязью и два слитка серебра с полкило весом. Различного барахла в землянках имелось навалом, что говорило об удачливости бандитов, однако золота и драгоценностей среди добычи не оказалось, скорее всего, я просто не смог их найти. Деньги всегда прячут наиболее тщательно, я и эту-то заначку обнаружил случайно, когда пересыпал из мешка перловую крупу. Реальная стоимость местных денег мне была неизвестна, и я решил, что навряд ли сильно разбогател.
Упаковав местную валюту в кожаный мешочек, я занялся сортировкой добытой в лагере одежды. Двое штанов оказались мне немного велики, но это не являлось большой проблемой. Нижнее белье, или, как говорили в старину, исподнее, тоже не требовало подгонки, единственное, с чем мне не повезло, – это с сапогами. Мало того что сапоги были на одну ногу и без каблука, так еще не лезли в подъеме, поэтому мне пришлось остаться в своих лаптях, пустив сапоги на опорки. Опорки я запихнул в лапти, и теперь у меня появилась более или менее надежная обувка. Среди трофеев нашлись две пары холщовых портянок, которые меня несказанно обрадовали, потому что носки, прибывшие со мной из двадцать первого века, уже фактически померли. Как ни душила меня жаба, но две портянки пришлось пустить на онучи, без которых ходить в лаптях неудобно.
Драпая из лагеря, я хватал фактически все, что попадет под руку, и сам толком не помнил, что мне удалось «захомячить», а потому я разбирал трофеи с большим интересом. Особо меня порадовала одежка, отдаленно смахивающая на буденновскую шинель с «разговорами» на деревянных пуговицах. Правда, рукава шинели мне были коротки, но я не выбирал ее в магазине и сдать обратно этот лапсердак возможности не имел. Разобравшись с одеждой, я переоделся согласно нынешней моде, а одежда двадцать первого века отправилась на самое дно заплечного короба.
Из еды мне достались от бандитов примерно три кило перловки, где-то с килограмм мелко порезанного сушеного мяса с какими-то специями, кусок соленого свиного сала и два каравая черствого хлеба. У меня были серьезные подозрения, что перловка служила также и кормом для лошадей, потому что я наткнулся на нее рядом с загоном для них, но меня это не напрягало.
В принципе если не шиковать, то имеющийся запас харчей можно растянуть недели на полторы и при этом не особо страдать от голода, к тому же всегда можно заняться привычной рыбалкой. Во всех реках, которые мне попадались на пути, рыбы было немерено, и если не корчить из себя гурмана, то вполне можно было пережить тяжелые времена на рыбной диете.
Закончив разбираться с харчами, я занялся трофейным инструментом. Плотницкий инструмент этого времени оказался довольно примитивным. В наборе отсутствовали рубанок и привычная ножовка, а без них сложно сделать даже обычную табуретку. Этот изъян компенсировали четыре разнокалиберные стамески и три винтовых бура со сменной деревянной ручкой. Среди инструмента мне попались два скобеля, предназначенных для обработки бревен сруба, и кусок бечевки с узелками, которая, видимо, заменяла рулетку. Я также увел у бандитов два неплохих топора – один большой плотницкий, а второй поменьше, для мелкой работы.
Однако наиболее ценной добычей оказались два кованых полотна для пил, изготовленных из металла неплохого качества. Пилы были немного длиннее метра и имели зубья с разной по величине насечкой. Скорее всего, эти полотна предназначались для лучковой пилы, но сам деревянный набор отсутствовал. Сделать каркас для лучковой пилы в принципе не проблема, ну а пока придется обходиться топором.
На зоне судьба заставила меня научиться нехитрому плотницкому ремеслу, и первые полгода после посадки я обрубал сучки на пилораме. Рулил нами бригадир из вольных, который заметил, что руки у зэка Томилина растут из правильного места, и вскоре мне доверили рубить срубы для бань. Я еще почти год махал топором, пока меня не перевели в службу главного механика, где я занялся ремонтом оборудования деревообрабатывающего цеха и механической мастерской.
Наличие профессионального набора плотницкого инструмента и полученные на зоне навыки явно указывали мне на доступный способ заработка, а потому в голове стал вырисовываться план легализации в новом мире. На первых порах Александр Томилин вполне может закосить под плотника, ушедшего на отхожий промысел, главное – держать язык за зубами и учить язык. Конечно, этот план изобиловал многочисленными прорехами, но другого у меня не было, поэтому придется брать его за основу, а там видно будет.
Визит в разбойничий лагерь обеспечил меня материально всем необходимым для физического выживания, а теперь передо мной стояла задача плавно вписаться в окружающий мир.
Вторую ночь на островке я провел уже с относительным комфортом, а поутру отправился в сторону дороги, чтобы максимально далеко уйти в лес на ее противоположной стороне, пока бандиты не обнаружили мое убежище.

Глава 4

Весь следующий день я на рысях уходил от бандитского лагеря, путая за собой следы, и настолько преуспел в этом деле, что сам заблудился. Конечно, я и раньше толком не знал, куда иду, и просто придерживался юго-западного направления, но на этот раз была потеряна даже ориентировка по сторонам света. Пока погода стояла ясная, мне удавалось ориентироваться по солнцу, но небо затянуло тучами, и пошел мелкий дождь.
По здравом разумении мне нужно было переждать плохую погоду, но я решил продолжить путь. Правильно говорят, что дурная голова ногам покоя не дает, вот и мне пришлось бессмысленно отмахать лишний десяток километров, по собственной глупости. Переоценив свои возможности, я полдня наматывал круги по лесу, пока не наткнулся на собственные следы. После такого пассажа мне ничего не оставалось, как устроить привал и дожидаться, когда погода улучшится. Однако дождь лил весь следующий день, и мне волей-неволей пришлось продолжить свой путь. На этот раз судьба сжалилась надо мной, и на пути попалась хорошо наезженная дорога, по которой я к вечеру дотопал до околицы какой-то деревни.
Дождь практически прекратился, но уже начало темнеть. Соваться на ночь глядя в незнакомую деревню я не отважился и заночевал в лесу. Жизненный опыт подсказывал, что редко кто обрадуется ночному визитеру и на незваного гостя без церемоний могут спустить собак. Если верить историкам, то в древние века безродного бродягу могли прибить просто для профилактики преступности, а моя жизнь была мне дорога как память!
Проснулся я довольно поздно, когда солнце уже полностью поднялось над лесом, и сразу забрался на нижнюю ветку дуба, под которым ночевал. Мне нужно было осмотреться, чтобы сориентироваться на местности и прикинуть возможные пути отступления.
Деревня, к которой меня вывела лесная дорога, оказалась довольно большой и имела две перекрещивающиеся улицы. Первая улица шла вдоль берега реки, а затем под прямым углом поворачивала в поле к дальнему лесу. Вторая улица шла параллельно первой и пересекалась с ней в полукилометре от реки, образуя площадь. Река, на берегу которой стояла деревня, была не особо широкой, но судоходной. На этот факт четко указывало наличие пристани на берегу, где пришвартовались несколько больших лодок, с которых на берег что-то сгружали. Рядом с пристанью располагалась заставленная телегами рыночная площадь, и там уже вовсю кипела жизнь. Если судить по дыму многочисленных костров, торговцы и приезжие покупатели готовили себе завтрак.
«Рынок – это просто замечательно! Если потолкаться среди покупателей, то можно узнать много полезного», – подумал я и решил начать знакомство с деревней с рыночной площади.
Определившись со своими ближайшими планами, я продолжил наблюдение за округой. На центральной площади деревни был виден обгоревший остов какого-то большого здания, скорее всего, здесь раньше стояла церковь. Наличие церкви значительно повышало статус поселения, значит, это уже село, а не деревня.
По меркам Средневековья село было довольно большим, потому что я насчитал на обеих улицах около сотни домов с усадьбами. Правда, улицы изобиловали проплешинами от пожаров, а на уцелевших домах были заметны следы недавнего ремонта. На пригорке, за дальней от меня околицей села, стояла полуразрушенная деревянная крепость с хорошо заметными следами сильного пожара.
Левая часть крепостной стены была уже восстановлена, а в надвратной башне и на правой стене вовсю шел ремонт. Если судить по плачевному состоянию многих строений в селе, работы для плотника было навалом, и я решил попытать счастья.
Мне не хотелось тащить в деревню все свои пожитки, поэтому я припрятал их в лесу. Случиться в деревне могло всякое, и удирать лучше всего налегке, а за вещами можно будет вернуться позднее, когда минует опасность.
После скудного завтрака я умылся и, по мере возможности приведя в порядок одежду, направился к околице. Похоже, местные жители просыпались с рассветом, потому что стоило мне выйти из леса, как навстречу попалось стадо коров, которое гнали на пастбище трое мальчишек. Пацаны, увидев незнакомца, остановились и подозрительно начали рассматривать меня. Я свернул с дороги, пропуская коров, и тоже стал наблюдать за реакцией мальчишек. Если ребята заподозрят неладное в моем внешнем виде и испугаются, то соваться в деревню слишком опасно, потому что реакция взрослых может оказаться еще более непредсказуемой. Видимо, Александр Томилин удачно прошел фейсконтроль, так как пастухи интересовались мной недолго и вскоре без опаски продолжили свой путь.
Когда стадо проходило мимо меня, я окликнул старшего по возрасту парнишку:
– Эй, паря, постой! Как называется деревня?
Задавая вопрос, я старался подражать говору убитого мной бандита и, похоже, перестарался. Мальчишка не сразу понял, о чем я у него спрашиваю, но затем, акая по-московски, ответил:
– Это село Верея, дяденька. – И добавил, заметив у меня за поясом топор: – Боярыня Пелагея плотников ужо на работу не нанимает.
Я кивнул в ответ и не спеша направился в сторону деревни. Суетящийся человек всегда привлекает к себе внимание, а мне нужно было спокойно осмотреться на месте и послушать, о чем и как говорят люди. Видимо, моя особа ничем не выделялась среди местных жителей, и на появление на улице незнакомца никто не обращал внимания.
Жители занимались своими делами, а я не лез к ним с вопросами, следовательно, им было не до меня. Сейчас моей основной целью являлся рынок у пристани, где можно, не вызывая подозрений, потолкаться среди покупателей и сориентироваться в реалиях местной жизни. Когда я подошел к рынку, торговля уже началась и над рыночной площадью стоял многоголосый гул. Если судить по обилию телег, то на торг съехался народ со всей округи, так как местные жители наверняка ходили на рынок пешком.
Я бродил по рыночной площади, делая вид, что прицениваюсь к товарам, а сам прислушивался к разговорам и наблюдал за торговлей. Ассортимент товаров оказался довольно скудным, а торговля была в основном меновой. За деньги торговали только купцы из Новгорода и два каких-то узбека в тюбетейках и стеганых халатах.
Новгородцы привезли на торг отрезы шерстяной ткани, разноцветные платки, а также различную железную утварь и оружие. Узбеки торговали медной посудой, дешевой бижутерией, пряностями и хлопчатобумажными тканями. Импортные товары продавались только за серебряные монеты, пушнину и ржаную муку, а продукция местного производства в основном шла на обмен.
Перед входом на рынок под полотняным навесом находилось рабочее место местного менялы, в котором я сразу узнал представителя «богоизбранного» народа, хотя он явно косил под узбека и был одет в восточный халат. Наблюдение за работой здешнего «обменника» дало мне общее представление о местной валюте.
Эталоном стоимости являлась серебряная гривна – слиток серебра граммов в двести. За гривну давали двадцать серебряных монет, которые назывались ногатами. Ногата являлась самой дорогой монетой и, если судить по арабской вязи на ней, имела иностранное происхождение. Видимо, ногата заменяла местному населению доллар, и ее охотно брали в оплату за товар, а к российским аналогам ногаты торговцы относились с подозрением.
Следующей по стоимости монетой была куна российской чеканки. На первый взгляд куна не отличалась от ногаты по размеру и весу, но ценилась на треть дешевле. Похоже, любовь к зарубежной валюте прорезалась у россиян намного раньше появления в обороте бумажек с портретами американских президентов. Самыми мелкими монетами являлись деньга, векша и вервина. Вид эти монеты имели затрапезный, и при наличии некоторого навыка нашлепать таких монет не проблема в любой кузнице.
Помимо нормальных монет в денежном обращении ходили еще и резаны – отрезанная половинка ногаты или куны. За ногату давали пять штук денег или других мелких монет. Мелкие монеты очень сильно отличались по внешнему виду, и я часто слышал слово «чешуя» для их обозначения. В местном «обменнике» «чешую» принимали только на вес, при этом часто пробуя монеты на зуб.
С налета выяснить реальную стоимость монет было довольно сложно, но здешнее население не особенно доверяло местной валюте и в спорных случаях сразу обращалось в «обменник». Абрам – таким «редким» для еврея именем звали менялу – являлся экспертом в валютных вопросах и при размене наличности постоянно пользовался весами. Медные монеты мне на глаза не попадались, поэтому я пришел к выводу, что деньгами считается только серебро.
Долго стоять у местного «обменника», не вызывая подозрений, было невозможно, и я вскоре отправился к другим прилавкам.
Уровень местных цен показался мне довольно странным. Лошадь продавали за три гривны, корову за одну, а овца стоила всего три резаны. Самым дорогим продовольственным товаром была ржаная мука, которая стоила три гривны за пятидесятикилограммовый мешок, перловая крупа и гречка стоили в разы дешевле.
В этом мире железо и другие металлы были в явном дефиците и ценились весьма дорого. Медный пятилитровый котел стоил полторы гривны, медный кувшин или кубок в районе десятка ногат, а то и дороже. Новгородские купцы продавали небольшой бытовой нож из плохого железа за две куны, боевой кинжал – за гривну серебра. Обычный меч стоил пять гривен, а за кольчугу просили все десять.
Высоко ценились изделия из выделанной кожи и были мало кому по карману. Например, добротные сапоги, из которых я по глупости сделал опорки, стоили целую гривну. Видимо, поэтому народ в основном был обут в поршни – стачанные из сыромятной кожи ботинки без каблука или в лапти. Сапоги носили только купцы, а также воины, охранявшие товар и корабли. Если судить по рыночным ценам, то полное вооружение воина стоило бешеных денег, и княжеский дружинник являлся далеко не бедным человеком.
Прочесав рынок вдоль и поперек, я сильно проголодался и за деньгу купил у лоточника на пробу пару пирогов с мясом. Пироги оказались так себе, но голод утолить помогли. Затем я купил за ногату пару килограммов гречневой крупы, каравай хлеба и полкило сушеного мяса, после чего отправился искать работу и устраиваться на постой.
Поиски работы закончились неудачей, так как народ сам управлялся со своими проблемами, да и платить заезжему плотнику было нечем. Проболтавшись без толку по селу до полудня, я направился к крепости на пригорке, но и там меня ждал полный облом. Крепость оказалась разрушенной татарами боярской усадьбой, и ее восстанавливала плотницкая артель из Калуги. Народ жужжал как пчелки – косорукому плотнику из будущего здесь места не было. Памятуя о рассказе пленного бандита, я не стал даже заикаться насчет работы и снова вернулся на рынок.
Передо мной во весь рост встала проблема безработицы, и если я срочно не придумаю выход из создавшейся ситуации, то к осени начну пухнуть с голоду. Всей наличности у меня было в районе трех гривен, и, даже если продать все захваченные у бандитов трофеи, зиму можно и не пережить. В нищей Верее просто некуда приложить знания и навыки двадцать первого века, а потому нужно выбираться в более хлебные места.
Первый вариант для переселения – это Москва, но душа почему-то не лежала к такому решению вопроса, а вторым вариантом был переезд в Новгород. Насколько я помнил из школьной программы по истории, Новгород – город купеческий и вроде республика, там должны цениться мастеровые люди, к которым я себя причисляю. Наверняка в республиканском Новгороде будут востребованы мои знания, и мне удастся выбиться в люди, а в феодальной Москве на шею сразу сядут государевы люди, которые быстро наложат лапу на любое приносящее прибыль начинание.
Обдумав еще раз оба варианта, я все-таки выбрал Новгород и отправился на пристань, чтобы выяснить у купцов, во что обойдется мне такая поездка. Увы, круиз в Новгород стоил три гривны, что в принципе было мне по карману, но тогда бы я сошел на новгородскую пристань гол как сокол. Бомжевать в Новгороде мне не хотелось, поэтому оставался только один вариант – переехать в Москву. До нее можно было добраться пешком или с попутным караваном купцов за пару ногат, что в разы дешевле.
Такой итог размышлений о будущем сильно подпортил мне настроение, поэтому я решил закончить на сегодня все дела и найти хотя бы крышу над головой. Чтобы не бить без толку ноги, я отловил пробегавшего мимо мальчишку, который за деньгу подрядился выяснить, кто из местных жителей берет постояльцев, а сам отправился ждать результатов в рыночную забегаловку, в которой подавали обед из трех блюд по смешной цене.
Заведение местного общепита чем-то напоминало летнее кафе на два десятка посадочных мест и располагалось под сплетенным из лозы навесом. Обстановка была довольно скромной, посетители сидели на общих лавках за грубо сколоченными столами, но обслуживание оказалось на высоте, к тому же слух почтенной публики ублажал местный бард. Паваротти местного разлива тренькал на гуслях и пел гнусавым голосом былину про какого-то князя Ингваря. От скулежа местной поп-звезды сводило зубы, но посетители слушали этот вой с явным интересом и даже бросали музыканту какую-то мелочь.
За время, которое я потратил на обед, певец заработал пригоршню мелочи, что по местным меркам являлось весьма серьезной суммой. Это наблюдение заронило в мою голову идею попытаться изготовить гитару или гармошку, которая могла бы меня прокормить первое время. Прослушав весь репертуар барда, я был абсолютно уверен, что запросто смогу отбить хлебное место у этого тугоухого чуда природы. Моя бабушка трудилась хореографом в ансамбле песни и танца «Тульский хоровод», и мне с детства было известно множество народных песен, которые здесь пошли бы на ура.
Пока я обдумывал этапы своей будущей творческой карьеры, вернулся отправленный на разведку мальчишка со своим приятелем, мать которого была согласна взять меня на постой за ногату в седмицу. Я расплатился за обед и отправился следом за сыном хозяйки своей будущей жилплощади.
Видимо, квартирант семье Прохора – так звали мальчишку – требовался позарез, и парень заливался соловьем, рекламируя сдаваемое в аренду жилище. По дороге я выяснил, что его мать зовут Прасковеей, а парень уже совсем взрослый, так как ему исполнилось двенадцать лет. Мать у Прохора вдовая, поэтому они живут без отца, и у него есть еще младшая сестра Машка. Отца в прошлом году убили татары, а его с матерью и сестрой угнали в полон. Княжеская дружина догнала супостата и отбила пленников, но Машка теперь заикается, и ее будет сложно выдать замуж. Если верить словам парня, то матушка у него добрая, но живут они голодно, потому что в хозяйстве нет мужского пригляду.
Так под аккомпанемент шумной рекламной кампании юного пиар-агента мы наконец добрались до усадьбы Прасковеи. Дом, в котором жила семья Прохора, стоял в конце улицы, ведущей к лесу. Изба ничем не выделялась среди других домов на улице, но выглядела запущенной. Дранка на крыше прогнила и требовала замены, плетень перед домом завалился набок и держался лишь на подпорках. Прохор открыл калитку и пропустил меня во двор.
– Мама, я привел постояльца! – окликнул парнишка женщину, которая доила во дворе козу.
– Машка, подои Красаву, – сказала женщина девочке лет десяти, поднялась со скамейки и подошла ко мне.
На вид Прасковее было около тридцати лет, но она выглядела изможденной, словно после тяжелой, продолжительной болезни.
– Значит, это вы хотите встать у нас на постой? Как вас величать?
– Величают меня Александром Ивановичем Томилиным, – представился я. – А вас как зовут, хозяйка?
Мои слова чем-то сильно удивили женщину, но она быстро взяла себя в руки и ответила:
– Я Прасковея Ильинична, Копытины мы. Пойдемте, я покажу, где вы будете жить. Место хорошее, и крыша не течет, мы с Машкой все приберем, и можете располагаться.
Увы, но в тот момент я был полным профаном в социальном устройстве Руси пятнадцатого века, поэтому представился по имени, отчеству и фамилии, тем самым присваивая себе как минимум статус боярина. Однако хозяйка дома в ответ тоже представилась по отчеству, подчеркивая в ответ свое непростое происхождение. К счастью, допущенный мною ляп не имел серьезных последствий и не сказался на моем здоровье, а ведь за самозванство могли очень серьезно спросить.
Прасковея повела меня не в дом, а к длинному сараю, стоящему по правую сторону двора.
– Вы простите меня, что веду вас не в дом, но там татары похозяйничали, и теперь крыша течет. Я поселю вас в мастерской моего покойного мужа, там есть отдельная комната, где он летом жил. Вы не сомневайтесь, комната хорошая, даже пол деревянный. Есть удобная лежанка, стол и шкаф, вам понравится.
– А чем ваш муж занимался? – спросил я хозяйку, осматривая просторный сарай, вдоль дальней стены которого лежали разнокалиберные деревянные заготовки.
– Муж у меня был колесным мастером, телеги делал и тележные колеса. Еще Авдей плотничал помаленьку и мог отковать что попроще, тем и жили. Если найти покупателя, то я недорого отдала бы мастерскую внаем, правда, татары весь инструмент подчистую вымели, лишь горн остался да каменная наковальня.
– А круг гончарный чей? – спросил я, увидев в углу рабочее место гончара.
– Отец у меня гончаром был, вот я сейчас горшки и леплю понемногу. Мы без кормильца остались, приходится как-то на жизнь зарабатывать. А ваша семья где?
– У меня случилась та же история, только нашу семью варяги в полон увели, а что стало с отцом и матерью, я не знаю. Мне тогда столько же лет было, сколько вашему Прохору, – озвучил я легенду, заготовленную для таких случаев.
– То-то выговор у вас странный, а я поначалу думала, что вы литвин.
– Да нет, из Пскова я, только долго на чужбине прожил.
На этом допрос закончился, и Прасковея открыла дверь моего будущего жилища. Комната оказалась площадью метров двенадцать и, видимо, раньше была столярной мастерской. У закрытого ставнями окна стоял верстак, а вдоль дальней стены лежанка. Рядом с лежанкой к стене был приколочен двухстворчатый шкаф с дверцами на кожаных петлях.
– Прохор, принеси лавку из дома, – приказала сыну Прасковея и спросила меня: – Александр Иванович, вас устраивает комната?
Если сделать скидку на Средневековье, то жилище было вполне приличным, и я, протянув хозяйке ногату задатка, ответил:
– Прасковея Ильинична, меня все устраивает, вот плата за седмицу. Вы наводите здесь порядок, а я пока схожу за своими вещами.
Вернулся я примерно через час и застал во дворе какого-то дородного мужика в сапогах, держащего в руках сломанное тележное колесо.
– Прасковея, может, осталось у тебя колесо в мастерской мужа, пусть самое завалящее? Я за него две ногаты заплачу, – спрашивал у моей хозяйки мужик.
– Петр Калистратыч, ты, наверное, цены подзабыл? Колесо моего мужа пять ногат стоило, и то с руками отрывали, а ты две ногаты даешь?
– Прасковея, побойся Бога! Колесо-то небось рассохлось совсем и долго не прослужит! Ладно, три ногаты даю!
– Да нету колес, Петр Калистратыч! Все, что было, уже в прошлом годе продала.
– Может, где завалялось какое-нибудь кривое? Пять ногат, как за новое, заплачу! Завтра мой обоз уходит в Москву, а у меня телега с товаром без колеса.
– Да нет у меня ничего! Неужто бы я не продала? Мы с детьми давно на одной репе сидим.
Мужик в сердцах плюнул себе под ноги и вышел со двора мне навстречу.
«А это шанс!» – подумал я и обратился к визитеру:
– Уважаемый, прошу меня извинить, но, может быть, я помогу в вашей беде?
– А ты кто такой? – буркнул в ответ мужик.
– Петр Калистратыч, это мой постоялец. Ты не гляди букой, а лучше ответь по-человечески, может быть, он тебе поможет, – вмешалась в разговор Прасковея.
– Да вот, ось у телеги треснула, и три спицы у колеса выбило. Не знаю, чего уже и делать. Покойный Авдей его для меня по особому заказу мастерил, поэтому другое не поставишь, телега набок кривится. Глянь, может быть, выручишь, а я в долгу не останусь!
Я взял у мужика колесо и осмотрел поломку. В принципе заменить три сломанные спицы на новые не было большой проблемой, я видел похожие заготовки в мастерской. Правда, нужно смотреть по месту, поэтому я уклончиво ответил:
– Петр Калистратыч, работа не простая, но я постараюсь сделать ее к утру. Если получится, то уедете вместе с обозом, а если нет – значит, не судьба. Времени мало, да и не весь инструмент у меня с собой.
– Выручай, мил-человек, Бог видит, я не обижу! – взмолился купец.
Вот так началась моя трудовая жизнь в новом мире. Колесо я легко починил и содрал за работу с Петра Калистратыча как за новое. Купец за это меня сразу зауважал, и я раскрутил его на новый заказ, разъяснив, что хотя старое колесо еще послужит, но лучше заказать ему замену.
Благодарный купец сделал новоявленному тележному мастеру неплохую рекламу, и уже на следующий день у меня появились первые заказы. Старых заготовок осталось от прежнего хозяина мастерской на полсотни колес, но работать по старинке я не собирался. Чтобы облегчить работу и улучшить качество изделий, я решил поставить колесное производство на поток и сразу приступил к изготовлению простейшего оборудования и оснастки.
Первым делом я договорился с хозяйкой об арендной плате за колесную мастерскую и выкупил у нее все колесные заготовки. Прасковея с радостью пошла мне навстречу и не стала заламывать цену, но попросила взять в ученики Прохора. Я тоже не стал гнуть пальцы и согласился обучать ее сына, однако в ответ уговорил хозяйку готовить для меня пищу и обстирывать. Мы ударили по рукам, и работа захлестнула меня с головой.

Глава 5

Любому мужчине, который может самостоятельно заменить смеситель в ванной комнате и не вызывает эвакуатор, чтобы поменять в машине сгоревшие предохранители, хорошо известна древняя, как мир, истина – практически любую вещь в единственном экземпляре можно сделать с помощью простейшего инструмента и оснастки. Еще во времена фараонов люди умели строить циклопические сооружения и изготавливать настоящие шедевры ювелирного искусства, которые даже при нынешних технологиях сложно повторить, однако древние египтяне так и не смогли поставить на поток производство обычных гвоздей. Основные проблемы в промышленности начинаются не тогда, когда нужно изготовить единственный сверхсложный агрегат, а когда требуется наладить массовый выпуск самых простейших деталей. Наиболее сложной инженерной задачей является изготовление большого количества абсолютно одинаковых по размерам изделий, особенно когда нужно сделать эти изделия дешевыми.
Всем известно безобразное качество продукции российского автопрома, над этой проблемой почти столетие бьются наши инженеры и рабочие, но воз и поныне там. Причина плохого качества «жигулей» не в древности конструкции или устаревшем дизайне, и если непредвзято оценить японские автомобили, то в них не меньше конструкторских ошибок. Главная проблема производителей «жигулей» в том, что в Тольятти не в состоянии сделать две одинаковые железки!
Если разобрать два японских авто и перемешать их детали, то легко можно собрать два новых автомобиля, а из деталей двух «жигулей» получатся только две кучи металлолома. Такой незавидный результат следствие отнюдь не конструктивных ошибок, просто автомобиль «жигули» по существу штучное изделие, детали которого приходится подгонять на конвейере по месту вручную, причем зачастую при помощи кувалды.
Мастера на Руси не переводились никогда, и любой русский мужик в пятнадцатом веке мог срубить избу с помощью единственного топора, но организовать производство дешевого кирпича и качественной керамической посуды удалось только с помощью иностранцев.
Я, конечно, не великий историк, но о том, как развивался на Земле технический прогресс, по роду прежних занятий имею некоторое представление. Чтобы восстановить дореволюционный автомобиль в первозданном виде, нужно знать, как и из чего этот автомобиль сделан и в точности повторить технологии тех времен. Конечно, намного проще изготовить недостающие детали из современных материалов на станках с ЧПУ или воткнуть вместо «родного» двигателя серийный, но стоимость подобной подделки невелика, и любой эксперт выявит такое фуфло за полминуты. Антикварные автомобили стоят миллионы долларов, и коллекционируют их фанатики, разбирающиеся в этих вопросах не хуже специалистов. Я в прошлой жизни крутился в этом бизнесе и даже сумел сделать себе имя, поэтому подошел к стоящим передо мной задачам со всей серьезностью.
Тележное колесо состоит всего из нескольких простейших деталей, но в древности каждая деталь подгонялась по месту вручную, и фактически каждое колесо являлось штучным изделием. Практически любой взрослый мужчина того времени знал, как сделать тележное колесо, но трудозатраты на изготовление этого колеса были слишком большими, поэтому колесо проще было купить у колесного мастера.
Технологию производства своего предшественника мне удалось понять по лежащим в сарае заготовкам, но я ее сразу отмел, потому что она оказалась чересчур затратной и не обеспечивала стабильного качества. Мои колеса должны выгодно отличаться товарным видом, ценой и качеством от изделий покойного Авдея, и, чтобы добиться этого, мне пришлось потратить на подготовку производства почти неделю.
Основа любого производства – это меритель и режущий инструмент, вот решением этой задачи я занялся в первую очередь. До той поры, пока не были изобретены штангенциркуль и микрометр, производство прекрасно обходилось простейшими концевыми мерами длины – предшественниками плиток Иогансона, измерительным кронциркулем и различными самодельными калибрами.
Я не стал изобретать велосипед, и к вечеру у меня уже был изготовлен кронциркуль, деревянный метр и набор плашек, с помощью которых я мог измерять размеры деталей с точностью до полмиллиметра. Конечно, мой метр отличался от эталонного метра двадцать первого века, но это дело пятое, потому что основным ноу-хау является десятичная система измерений.
Обеспечив себя измерительным инструментом, я занялся изготовлением каркаса для трофейных лучковых пил и двух разнокалиберных рубанков. Изготовив этот инструмент, приступил к работе над деревянным токарным станком с ножным приводом по типу швейной машинки. К концу недели я обзавелся довольно продвинутым агрегатом с механическим суппортом и поперечными салазками. Правда, все детали токарного станка за редким исключением были деревянными, но другого выхода у меня просто не было.
Для токарного станка пятнадцатого века ножной привод подобной конструкции, а главное суппорт с резцедержателем, являлся настоящим прорывом в технике, потому что данные новшества увеличивали производительность труда в разы.
История токарного станка уходит во времена фараонов, но тогда обрабатываемая деталь совершала возвратно-поступательное движение за счет обернутой вокруг нее веревки и деревянной рессоры по аналогии с луком. Конечно, на таком станке можно было вытачивать простейшие детали вращения, но точность изготовления и качество этих деталей сильно хромали, а производительность была на порядок ниже, чем у станка с ножным приводом, где заготовка вращается непрерывно. Токарь пятнадцатого века держал резец в руках, опираясь им на подставку, и точил детали на глазок, а о какой точности изготовления можно говорить в этом случае?
Когда токарный станок был готов к работе, у меня сразу появилась возможность поставить на поток изготовление спиц для тележных колес. Конечно, деревянный станок не отличался долговечностью, к тому же не обеспечивал особо высокой точности деталей, но с возложенными на него задачами успешно справлялся. Простота конструкции и доступность материалов, из которых станок был изготовлен, позволяли легко вытачивать любые запчасти для ремонта, к тому же со временем я намеревался заменить наиболее ответственные детали станка бронзовыми или железными.
Мало кому известно, что токарный станок инструмент универсальный, на нем можно изготовить практически любую деталь. Квалифицированный токарь запросто сумеет нарезать зубья на шестерне, просверлить отверстие или проточить по плоскости поверхность любой детали, заменив обработку на фрезерном станке. Я в школьные годы на спор за рабочую смену вытачивал на токарном станке кубик Рубика, а детали злосчастного нагана, не особо напрягаясь, изготовил всего за неделю. Не буду грузить читателей тонкостями токарной профессии, но прошу поверить мне на слово, что все вышеперечисленное абсолютная правда.
Большую помощь в работе мне оказал Прохор, ставший моим подмастерьем. Конечно, парень зачастую не понимал смысла моих действий и планов, но постоянно был на подхвате и практически полностью избавил меня от ненужной беготни. Новые для себя знания Прохор впитывал словно губка, а когда заработал токарный станок, то уже к вечеру следующего дня я мог поручить смышленому парнишке черновую обработку заготовок для спиц.
Десять дней напряженного труда пролетели будто одно мгновение, и можно было подводить первые итоги. Моя колесная мастерская вышла на проектную мощность в восемь колес за смену, и мы успешно выполнили первый заказ.
Утром одиннадцатого дня я отправил Прохора к первому клиенту с известием, что его заказ готов, и стал дожидаться появления заказчика в мастерской. Всем известно, что реклама – двигатель торговли, поэтому я не пожалел труда на финишную отделку колес. Не знаю почему, но я опасался, что непривычный вид нашей продукции не будет оценен по достоинству потребителем и мы зря потратили силы и время на придание своей продукции эксклюзивного товарного вида. Колеса можно было отдавать заказчику еще два дня назад, но мы с Прохором не поленились выжечь на спицах фирменный вензель и покрыли колеса купленным на рынке канифольным лаком.
Однако мои страхи не подтвердились, и заказчик буквально разинул рот от удивления, увидав колеса нашего изготовления. Мужик сунул мне в руки плату за работу и бегом убежал со своим заказом, видимо опасаясь, что с него еще могут слупить денег за товар такого высокого качества. Конечно, лишние траты уполовинили возможную прибыль, но обеспечили нас клиентами, которые уже на следующий день выстроились в очередь.
Практически весь следующий месяц мы с Прохором трудились от зари до зари и сумели заработать почти три гривны серебром, но затем поток заказчиков практически иссяк, потому что произошло затоваривание рынка. Конечно, желающих заказать наши колеса имелось в достатке, но у потенциальных потребителей банально не было денег.
Я был занят в мастерской с утра до вечера, поэтому не сумел вовремя отследить конъюнктуру рынка и не подготовил запасных вариантов. Как потом выяснилось, основными заказчиками моего товара были не местные жители, а купцы, приплывавшие в Верею за пушниной. Сначала они закупали колеса для своих обозников, но затем стали брать нашу продукцию как товар для перепродажи. Когда пушнина у местного населения закончилась, купцы уплыли, и торг постепенно перешел на меновую торговлю дарами леса и сельхозпродукцией. Чтобы не работать на склад, мне пришлось обменять последнюю партию колес на запас продуктов на зиму, и производство встало намертво.
Вместе с наступившим затишьем в работе появились и новые проблемы, главной из которых оказалась извечная русская беда – это огромное количество дармоедов, живущих чужим трудом. Увлекшись чисто техническими вопросами, я абсолютно забыл, что живу в мире людей, и в этом мире Александр Томилин никто, и звать его никак, поэтому сразу появились желающие поживиться за мой счет.
Первым по мою душу заявился староста Вереи Пахом Хромой, чтобы лично выяснить, кто это такой шустрый открыл бизнес на подконтрольной ему территории. К счастью, эту проблему самостоятельно разрулила Прасковея, откупившись от старосты парой ногат. Однако староста был только первой ласточкой, потому что боярыня Пелагея Воротынская, покойному мужу которой была отдана в кормление Верея, находилась в это время в Москве, где решала какие-то свои проблемы. Именно отсутствие в Верее боярыни и ее дружины позволило мне относительно легко организовать производство, но моя безбедная трудовая жизнь закончилась одним пасмурным летним утром.
Чужие руки выдернули меня из теплой постели, когда я досматривал очередной кошмарный сон из своей прошлой жизни. Двое крепких парней в кольчугах не стали церемониться с безродным бродягой и без предварительного стука просто вышибли дверь в мою каморку, а затем грубо стащили мое бренное тело с лавки, на которой я спал. Меня буквально волоком вытащили во двор, под ясны очи боярского тиуна Андрея Мытника, который процедил сквозь зубы:
– Ты, что ли, Алексашка – колесный мастер?
Я, очумев спросонья, промычал что-то нечленораздельное и утвердительно кивнул.
– Быстро собирай инструмент, и поехали! У возка боярыни Пелагеи ось лопнула и колесо сломалось, чинить будешь.
Один из воинов дал мне пинка для скорости, и через несколько минут я уже сидел на лошади за спиной этого козла, а по моей спине стучало запасное тележное колесо. Наш маленький отряд проскакал галопом до околицы и вскоре выехал на лесную дорогу, ведущую к Рязанской дороге, или, как ее еще называют, Астраханскому тракту. Здесь кони перешли на рысь, и через пару часов зубодробительной тряски мы добрались до места назначения. Я кулем свалился с лошади на землю и с трудом встал на одеревеневшие с непривычки ноги, после чего осмотрелся.
Рядом с дорогой был разбит походный лагерь небольшого обоза, в котором из Москвы возвращалась боярыня Пелагея с детьми и домочадцами. Тиун, толкая в спину, подвел меня к стоящей возле походного шатра женщине в дорогой одежде и с поклоном доложил:
– Пресветлая боярыня, ваш приказ исполнен. Вот он, колесный мастер Алексашка, который без спроса открыл в Верее колесное дело.
– Кто таков? – строго спросила боярыня.
– Александр Томилин из Пскова, – поперхнувшись на последнем слове, ответил я на автомате, словно зэк на вечерней поверке.
Видимо, тюремные инстинкты не до конца выветрились из моего подсознания, при этом я не понимал, что таким ответом фактически причислил себя к благородному сословию, а самозванца в эту эпоху ждала только петля. Именно в этот момент и решилась моя дальнейшая судьба, хотя я даже не подозревал, в какую опасную игру ввязался. Если бы судьба свела меня не с боярыней, а с боярином, то висеть бы самозванцу Александру Томилину на ближайшей березе. Однако мне очень повезло, что на моем пути попалась женщина, у которой осторожность в крови, а потому боярыня не стала торопиться с расправой и продолжила допрос.
– Беглый? Почто назвался боярским именем? Мне знаком род Томилиных, ты каких будешь? – прищурившись, спросила она.
Я понял, что попал, но мне ничего больше не оставалось, кроме как врать дальше в призрачной надежде выиграть время. Еще когда учился в институте, я от скуки разыскал в Интернете родовые корни своей семьи и выяснил, что бояре Томилины выходцы из Псковской губернии и наш род происходит от какого-то Томилы Вороны-Боротинского из Боротина, а потому ляпнул:
– Ворона-Боротинские мы.
Боярыня раскрыла рот от удивления и, всплеснув руками, сказала:
– Неужто ты сынок Данилы Савватеевича Томилина – Алексашка? Так всю вашу семью варяги в полон увели, а евонный брат Кирилл Савватеевич выкуп за них платить не стал, и сгинули вы все в неволе.
Я проглотил появившийся в горле комок и молча кивнул в ответ.
– Ой, врешь ты, парень, таких чудес не бывает! Отвечай, варнак, зачем чужим именем назвался! Чем подтвердишь свои слова?
Вразумительного ответа у меня не было, поэтому я снова промолчал и только развел руками.
– Отвечай, пес безродный, когда тебя боярыня спрашивает! – раздался голос боярского тиуна, и я боковым зрением заметил мелькнувшую за спиной тень.
Видимо, сработал мой инстинкт самосохранения, много раз спасавший мне жизнь в армии и на зоне, и я резко пригнулся. Кулак боярского прихвостня буквально просвистел над моей головой, наверное, поэтому эта сволочь свалилась на землю, не удержав равновесия. Боярыня невольно улыбнулась, а двое других дружинников заржали в голос. Этот смех взбесил тиуна до умопомрачения, и он злобно рявкнул, вытаскивая из ножен кинжал:
– Конец тебе, сука!
Такой поворот судьбы не оставлял мне никакого выбора, так как в эту секунду на кону стояла моя жизнь. Струсить – значит умереть, и я не задумываясь врезал с ноги уроду в челюсть, ну а затем события понеслись вскачь.
Если ты ввязался в драку с несколькими противниками, то бейся с первой секунды как зверь, пока враг в замешательстве, иначе тебя просто затопчут. Поэтому я мгновенно крутанулся на левой ноге и врезал второму дружиннику в ухо классическое маваши-гири, благо почти все местное население было ниже меня на голову. Боец рухнул как подкошенный, а я, не теряя темпа, прыгнул на третьего противника и ударил его головой в лицо. Удар получился хлестким на загляденье, и я услышал, как хрустнули кости сломанного носа.
Дворовая девка, стоявшая рядом с боярыней, подняла дикий визг, и ко мне бросились несколько мужиков, кашеваривших у костра неподалеку. Бежать было поздно, поэтому я решил расстаться с жизнью красиво и доказать своим предкам, что их потомки тоже могут за себя постоять.
Однако настоящего боя не получилось, потому что предки оказались жидковаты для настоящей драки не на жизнь, а на смерть. Все пятеро налетели на меня, как пьяные бомжи на собутыльника, мешая друг другу и даже не обнажив оружия, висевшего у них на поясах. Мне было абсолютно по барабану, что мои противники ведут себя по-идиотски, и я окучивал их, как меня обучили в десанте. Уже через несколько секунд вся эта шобла, воя на разные голоса, валялась на травке в живописных позах, с вывихнутыми конечностями и разбитыми рожами. Азарт ударил мне в голову, поэтому я, воодушевленный легкой победой, мгновенно разоружил одного из страдальцев и с саблей наголо бросился с диким криком: «За ВДВ!» на толпу застывших в нерешительности обозников боярыни.
Видимо, скорая расправа с боярской дружиной, а особенно мои непонятные вопли очень впечатлили народ, поэтому все без исключения обозники бросились бежать от придурка с саблей в ближайший лес. Я не мог гоняться сразу за десятком зайцев, поэтому, сунув саблю под мышку, вернулся к шатру боярыни. Злоба и боевой запал стали потихоньку спадать, и я начал обдумывать создавшееся положение.
Сначала я для страховки по второму кругу отпинал ногами горе-дружинников, которые как тараканы уже начали расползаться по поляне, и только затем снова обратил внимание на боярыню.
Боярская прислуга разбежалась кто куда, но сама пресветлая боярыня Пелагея Воротынская лица не уронила и, заслонив собой двух девочек, гордо бросила мне в лицо:
– Со мной делай что хочешь, тать! Детей только не трогай, я тебе выкуп за них заплачу!
Эти слова очумевшей от страха женщины вызвали у меня невольную улыбку. Какой может быть выкуп, когда мне самому нужно со свистом уносить ноги, а все, что имеется у боярыни ценного, я могу забрать и без спроса.
– Чего лыбишься, убивец? Моя родня тебя из-под земли достанет, да и Господь не простит кровь младенцев убиенных! Вечно гореть тебе в аду, пес смердящий!
Видимо, у меня пошел адреналиновый откат, потому что гневная отповедь боярыни меня окончательно развеселила, и я ответил на незаслуженные оскорбления, даже не подстраиваясь под местный диалект:
– Ну конечно! Я сейчас все брошу и стану кровь христианских младенцев пить, а потом еще тебя, боярыня, изнасилую на закуску! Да если бы твои горе-вояки на меня не кинулись, то и не было бы ничего! Я вообще не понимаю, как ты с такой охраной живая до Москвы доехала, да еще и назад целой вернулась? У тебя в дружине не воины, а одни зайцы трусливые!
После моих насмешливых слов из глаз боярыни брызнули слезы, и она, срываясь на крик, зло бросила мне в лицо:
– А где мне ладную дружину-то набрать? Мужниных боевых холопов татары под корень выбили, а мне одни трусливые закупы остались! Верея – место хлебное, и желающих на нее свою лапу наложить много! Меня по злому доносу в неурочный год в Москву на княжий смотр вызвали, поэтому мне всего десяток этих охламонов набрать и удалось! Дьяк в Разрядном приказе из моей мошны последнюю деньгу вытряс, чтобы в Писцовой книге запись сделать, что боярыня Воротынская три десятка воев на смотр привела «конно, людно и оружно», иначе бы мужнину вотчину в казну отобрали, а меня с малыми детьми на выселки отправили! Тиун мой только и может подолы девкам задирать да смердов на конюшне пороть, а дела воинского совсем не разумеет! Может, ты, тать, мне дружину обучишь делу воинскому? Горазды вы, мужики, сладкие речи в уши бабские лить! Возьмешься? Я тебя тиуном вместо Андрюхи Мытника поставлю, все равно он негож для ратного дела!
От сказанных боярыней слов меня словно током ударило. «А это ведь шанс! Только нужно грамотно все прокачать», – промелькнула в голове мысль.
– Что, тать, задумался? Или хочешь, чтобы я крест поцеловала? – продолжала наседать на меня боярыня Пелагея.
– Боярыня, ты можешь мне верить, а можешь и не верить, но я в холопы не пойду. Невместно сыну боярскому в холопы идти! – принялся я набивать себе цену, почувствовав, что началась торговля за мою душу.
– А в боярские дети пойдешь? – поколебавшись несколько мгновений, спросила боярыня.
– Пойду! – ответил я, поняв, что это последнее слово в торговле.
– Тогда бери мое воинство под свою руку и командуй, а то до усадьбы мы сегодня не доедем! – бросила мне Пелагея и повернулась к дочерям, которые были едва живы от страха.
Что-то в поведении боярыни меня насторожило, и я неожиданно для себя заявил:
– Пресветлая боярыня, ты крест целовать обещалась, что нет обмана в твоих речах. Так что негоже от своих слов отказываться, да и я не малец какой, чтобы пустым обещаниям верить!
– Да как ты смеешь, смерд?! – вспыхнула боярыня.
Видимо, мой решительный настрой заставил женщину унять эмоции. Она поднесла к губам висевший на груди крест и поцеловала его, а затем продолжила:
– Видит Бог, я слово свое не меняю, но и с тебя спрошу за каждую промашку! В усадьбе рядную грамоту напишем, а если к весне у меня не будет дружины, чтобы на смотре в зачет пошла, то запорю тебя, как собаку, на конюшне за клятвы ложные!
Я согласно кивнул и с завидным рвением приступил к своим новым обязанностям. Уже через час боярский обоз отправился в сторону Вереи.

Глава 6

Первые лучи солнца робко выглядывали из-за леса, а я уже был на ногах. Быстро сполоснув лицо из бочки, стоящей у крыльца боярского терема, я, поеживаясь от утренней прохлады, пробежал легкой трусцой к казарме дружины, которую построили по моему проекту рядом с надвратной башней. Часовые на башне службу несли исправно и давно заметили своего злющего командира, а потому, когда я вошел в казарму, дневальный уже стоял у тумбочки, вытянувшись по стойке «смирно». Я не позволил дневальному заорать при моем появлении и, махнув рукой, чтобы он не начал доклад, пошел вдоль ряда двухъярусных кроватей, на которых сладко спали мои бойцы.
– Рота, подъем! – рявкнул я.
Так начался очередной день солдатской каторги для деревенских увальней, которые к весне должны были стать воинами.
Личный состав мгновенно выполнил приказ, и уже через минуту бойцы с голым торсом выстроились в проходе. Двухъярусные кровати тоже были моим ноу-хау из прошлой жизни, ибо народ на Руси пятнадцатого века поголовно спал на лавках, стоящих в избах вдоль стен, и полатях. Отдельная кровать была непозволительной роскошью и полагалась только представителям высших сословий, поэтому, когда я приказал плотникам сколотить персональные кровати для дружинников, меня едва не стали считать убогим. Однако удобство отдельного спального места быстро перебороло врожденный крестьянский скептицизм, и вскоре подобные сооружения появились сначала в комнатах боярской дворни, а затем и в тесных избах жителей Вереи, экономя место для многочисленного семейства.
– На зарядку бегом марш! – скомандовал я, и бойцы пулей вылетели из казармы, а их новый воевода следом за ними.
За исполнение обязанностей боярского сына и воеводы я взялся со всем рвением, но решил не подражать местным порядкам и традициям, которых не знал в принципе, а потому мог проколоться на любой мелочи. Когда пресветлая боярыня, глядя на мои чудачества, резонно поинтересовалась, не заболел ли ее воевода головой, я резко ответил, что таковы порядки в гвардии императора ромеев, в которой мне довелось служить на чужбине, да и вообще не бабское это дело – соваться в дела воинские. Мое наглое по своей сути заявление сразу сняло все остальные вопросы, ибо на Руси всегда относились с почтением ко всему заграничному, даже если это откровенная лажа и глупость.
Как говорится, слухами земля полнится, и обо мне по Верее поползли самые идиотские сплетни, вплоть до того, что я чуть ли не внебрачный сын ромейского императора, сбежавший на Русь от своих законнорожденных братьев. Как ни странно, но эти сплетни распространяла по селу моя бывшая хозяйка Прасковея, которую по воскресеньям навещал сын Прохор. Смышленый парнишка был у меня за адъютанта и, чтобы повысить свой статус среди сверстников в селе, врал на мой счет как сивый мерин. После показательной порки розгами на конюшне Прохор заткнул свой фонтан красноречия, но слухи уже расползлись по округе и обрастали новыми подробностями, поэтому народ почтительно ломал передо мной шапки, едва повстречав на пути.
Местной системы воинской подготовки я не знал, так что не стал ничего выдумывать и тупо скопировал курс молодого бойца ВДВ, который у меня буквально засел в печенках. Отсутствие в Древней Руси электрического освещения предопределило кардинальное отличие существующего распорядка дня от норм нашего времени. Рабочий день начинался с рассветом и заканчивался с закатом солнца, правда, предусматривался двухчасовой перерыв на обед и послеобеденный сон, но о существовании КЗоТа здесь никто даже не подозревал. Я довольно легко привык к такому распорядку, так как по складу характера был «жаворонком», а потому не позволял личному составу по утрам нежиться в постелях.
Часовые уже открыли перед моим воинством ворота, и дружина строем резво выбежала за стены боярской крепости. Чтобы задать темп пробежке, я подал команду:
– Запевай! – и дружинники громко заорали немного переделанную армейскую кричалку, привезенную мною из другого мира:

Бог – придумал рай,
Черт – татарский край,
Бог – любовь и ласку,
Черт – копье и каску.
Бог – отбой и тишину,
Черт – подъем и старшину,
Бог – любовь и дружбу,
Черт – войну и службу.

Как ни странно, но новая традиция быстро прижилась в новом мире и очень помогала бойцам преодолевать десятикилометровую дистанцию. Особенно дружинникам нравились кричалки, которые были привязаны к вешкам, отмерявшим дистанцию, поэтому их вопли с утроенной силой разносились по округе, когда отряд пробегал мимо такой вешки.

1 км – «Нас было много!»
3 км – «Никто не хотел помирать!»
5 км – «Живые не мертвые!»
8 км – «Нас знали только в лицо!»
10 км – «Мертвые не потеют!»

В первое время посмотреть на наши пробежки собиралась почти вся Верея, и насмешек было предостаточно, но когда несколько критиканов попытались пробежать всю дистанцию вместе с моими бойцами, то быстро выяснилось, что это им не под силу, после чего дружинников начали уважать. А когда личный состав завершил первый месяц занятий рукопашным боем, ввязываться в драку с дружинниками рисковал только полный придурок. Конечно, за пару месяцев тренировок дружинники не стали супербойцами, но накостылять паре-тройке деревенских мужиков могли запросто.

Пообещав боярыне Пелагее подготовить к будущей весне новую дружину, я взвалил на себя неподъемную ношу, но отправляться в бега было глупо, потому что у меня появился реальный шанс легализоваться в новом мире. Если Пелагея меня не кинет и, как обещала, внесет запись обо мне в Боярскую книгу, то весной на Руси появится новый боярский сын Алексашка Томилин – сын Данилы Томилина из Пскова, по совместительству потомок древнего боярского рода Томилы Вороны-Боротинского, малая толика крови которого действительно текла в моих жилах.
Минуло больше четырех месяцев с той поры, как судьба закинула меня в прошлое, и я уже не воспринимал окружающий мир как страшный сон, мечтая каждое утро проснуться в двадцать первом веке, а не в пятнадцатом. Странное дело, но антураж Древней Руси уже не бил по нервам, а воспринимался как должное, тем более человеческие отношения за прошедшие века не претерпели особых изменений и были мне до боли знакомы.
Дурак и в Древней Руси оставался дураком, а сволочь – сволочью. Правда, словоблудие власть имущих еще не поднялось до заоблачных высот, а закон силы не требовал от князей и бояр особых доказательств их права на грабеж и насилие. Хотя на Руси уже существовали писаные законы, но население в своем большинстве было безграмотным, и народ жил в основном по понятиям, очень схожим по духу с понятиями нашего времени.
Единого государства Российского в эту пору еще не существовало, а Русь походила на лоскутное одеяло, где в каждом княжестве имелся свой персональный самодержец всея Руси.
Все русские великие князья были беззаветными патриотами, правда, мечтали объединить матушку-Русь именно под своим персональным правлением, поэтому регулярно лизали задницу татарским баскакам – представителям монгольского хана в завоеванных землях – и телегами возили в Золотую Орду взятки, чтобы татары признали именно его любимого самодержцем всея Руси.
Я попал на Русь во времена монголо-татарского ига, но ига как такового не ощущалось. Иго в основном касалось князей, которые платили дань великому хану и получали ярлык на княжение от Золотой Орды. Именно русские князья, устраивая грызню за власть, приводили на русские земли татарских наемников, которые грабили и уводили в полон русских людей в качестве оплаты за службу.
Как ни странно, но большие преференции от татар получала православная церковь, которая освобождалась ханским ярлыком от всех налогов, а священники и монахи находились в привилегированном положении. Так называемые татарские набеги на Русь совершались в основном ханами пограничных татарских племен и разноплеменными бандами отморозков, среди которых русских тоже хватало. Центральная власть Золотой Орды жестоко боролась с набегами, ибо после такого кровавого беспредела резко снижались налоговые отчисления от разоренных русских княжеств, однако полностью пресечь бандитские вылазки не могла.
В данный момент и в самой Золотой Орде творился бардак почище, чем на Руси-матушке. Хан Большой Орды Махмуд сцепился за власть со своим родным братом Ахматом, и татарская кровушка текла рекой. Помимо Большой Орды была еще Орда Ногайская, а также Крымская – подвластная Османской империи. В общем, сам черт ногу сломит во всех этих политических раскладах, и великая империя Чингисхана со страшной скоростью катилась к своему неминуемому закату.
В результате кровавой междоусобицы Золотая Орда фактически развалилась на несколько кусков, поэтому русские князья начали смотреть на сторону, отлично понимая, что Орде сейчас не до них. Русские князья, получившие ярлыки на княжение до ордынских разборок, особо на этот счет не парились, а у молодежи, только что вступившей на княжеский престол, начались серьезные проблемы, ибо не было ясно, кому платить бабло за лицензию на власть.
Особенно отличился в этом вопросе великий князь Московский Иван III Васильевич. Ивану III было всего двадцать два года, и он был далеко не в фаворе у татар, так как уже успел навалять ордынцам, решившим сходить походом на Москву. По этой причине князь не поехал в Орду за ярлыком на княжение, прекрасно понимая, что ярлыка не получит, а прирезать там могут запросто.
Иван III вынужденно провозгласил себя Великим князем без одобрения великого хана, хотя тогда это считалось «не по понятиям», но другого выхода не было. Демарш по тем временам был громкий, и молодой князь резонно опасался, что, когда в Орде все устаканится, татары его за такой фортель по головке не погладят.
А как еще мог поступить Иван Васильевич, когда в Орде неожиданно нарисовались сразу два великих хана, которые требовали платить дань именно в свою казну, в то время как у молодого князя финансы пели романсы? Ивану III ничего не оставалось, как попытаться подчинить Москве сопредельные княжества, чтобы с помощью грабежа пополнить казну и увеличить княжескую дружину.
Однако не все было спокойно в «Датском королевстве». Новгородская и Псковская республики, приведенные к покорности еще отцом молодого князя, начали своевольничать, и ручеек дани, которую они платили Москве, стал иссякать. Псков и Новгород держали в своих руках всю торговлю с Европой, а вместе с ней и основные финансовые потоки. Ссориться с купеческими городами было опасно, так князь мог остаться вообще без гроша в кармане.
Если перефразировать слова Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке», то в нынешней ситуации они звучали бы так: «А какой ты, к чертовой матери, князь, ежели у тебя нет золотого запаса?»
Большая княжеская дружина требовала больших денег, вот и изворачивался Иван III как мог, обещая золотые горы соратникам своего отца, державшим в своих руках нити управления Московским княжеством. Короля играет свита, а без ее поддержки татары с зарвавшегося московского князя запросто живьем шкуру сдерут.
Эти политические расклады объяснил мне по дружбе новгородский купец Афанасий Ключник, недавно приплывший в Верею из Казани. Купец был не дурак выпить на халяву, а я в рекламных целях напоил его эксклюзивным самогоном собственной выделки. Мой самогон был крепостью градусов под сорок, чем выгодно отличался от местных спиртных напитков, оказавшихся на поверку не крепче нашего джин-тоника. Есть поговорка «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», вот и провел окосевший купец пространную политинформацию для щедрого собутыльника.
Я в прошлой жизни был не дурак выпить, но местный выбор алкоголя был довольно бедным и ограничивался в основном пивом, брагой и медовухой. Правда, изредка купцы привозили сухое греческое вино из Крыма, которое оказалось хуже паленой молдавской бормотухи подвального разлива. Я эту гадость попробовал всего один раз, а наутро едва не подох от головной боли, вот и соорудил себе примитивный дистиллятор из глиняного горшка и двух тарелок, в котором перегонял брагу на самогон.
После очистки через березовый уголь и настаивания на ягодах и травах получился весьма приличный продукт, который я толкал заезжим купцам из-под полы за весьма неплохие деньги. Подпольная торговля спиртным недурно пополняла мою личную казну, которая стремительно пустела на поприще подготовки боярской дружины.
Должность боярского воеводы грела мне душу, но одновременно и со страшной силой тянула из кошелька накопленные деньги. Боярыня назначила меня воеводой от отчаяния и в момент реальной опасности для жизни детей, а на самом деле она просто хотела выиграть время и спастись от лихого татя.
Однако ее коварные планы на мой счет поломал тиун Андрей Мытник, с которым боярыня делила вдовью постель. Тиун бросил свою любовницу на произвол судьбы, сбежав из обоза по дороге в Верею, и скрылся в неизвестном направлении. По этой причине расправу над самозванцем Алексашкой Томилиным отложили и оставили меня на должности воеводы до появления более подходящей кандидатуры.
Скорее всего, так бы и произошло, если бы я не развил бурную деятельность на посту воеводы, убедившую Пелагею отказалась от поисков преемника, тем более у нее не было денег, чтобы нанять стоящего человека.
Проблема отсутствия финансов стала перед боярыней во весь рост, когда наступила пора набирать рекрутов в дружину. Боярыня слишком доверилась в финансовых вопросах своему тиуну и любовнику, а мерзавец, лишившись доходной должности, смылся с половиной боярской казны, и теперь ищи ветра в поле.
Прокормить дружину из трех десятков человек боярыня еще была в состоянии, но вооружить, одоспешить и закупить приличных коней для дружины не могла физически. Разобравшись в обстановке, я поначалу тоже решил сделать ноги, но все-таки задушил проснувшуюся в душе жадность и даже вложил в создание дружины личные средства, получив за это карт-бланш на любые действия и долговую расписку от боярыни.
После обследования запасов вооружения в боярской усадьбе я понял, что в данный момент захватить Верею сможет даже ленивый, ибо куча ржавых железок, которые закупил беглый тиун для своего воинства, годилась только в переплавку. Из доспехов присутствовали лишь стеганые, длиной до колена, с высоким воротником телогрейки, на которые были нашиты металлические бляхи. Эта хрень, наверное, неплохо защищала от холода, но не от сабли или стрелы, и гордо именовалась тегиляем. С таким вооружением не только на княжий смотр, но даже на большую дорогу выходить стыдно, а если идти в настоящий бой, то проще самим зарезаться, не так больно будет.
Правда, нашлись и светлые моменты среди развала и разрухи, царящих в оружейной избе. В куче бесполезного барахла я неожиданно обнаружил четыре здоровенных ружья с фитильным замком, которые ключник Митрофан обозвал пищалями. Эта находка меня удивила, а заодно и очень обрадовала. Оказывается, в эту эпоху на Руси уже существовал ручной огнестрел, а я по своей безграмотности считал, что в это время были только пушки в крепостях.
Но радовался я недолго, потому что Митрофан назвал пищали заморским баловством, которым можно только ворон пугать, чем серьезно подпортил мне настроение. Митрофан Хромой в молодости был боярским дружинником и охромел на княжьей службе, поэтому оказался настоящим экспертом в ратном деле пятнадцатого века. С вороватым Андреем Мытником старый воин был в контрах, и его к дружине даже близко не подпускали, вот старик и доживал тихо свой век, сторожа хозяйские вещи.
С таким ценным кадром я быстро нашел общий язык, а регулярные уважительные обращения за советом и поставки самогона сделали нас закадычными друзьями.
Увы, но боевые стрельбы из пищалей полностью подтвердили слова старого воина, поэтому с идеей вооружить дружину местным огнестрелом пришлось распрощаться.
Весила пищаль как противотанковое ружье и имела приклад, который зажимался под мышкой. Заряжалось это чудо техники три-четыре минуты, а попасть из него с пятидесяти шагов даже в корову было проблематично. Чтобы увеличить вероятность попадания в цель, стреляли из пищали в основном дробом – это местная разнокалиберная картечь – и пулей по плотному строю, по принципу «на кого Бог пошлет».
Для стрельбы с крепостной стены ручная пищаль еще годилась, но в чистом поле после первого выстрела разряженное оружие приходилось бросать и идти врукопашную. И на хрена козе баян, спрашивается? Какой адекватный человек будет таскать на горбу почти пудовую бандуру, от которой в бою приходится сразу избавляться и спасаться бегством? По этой причине такое вооружение именовали пустячным, и на княжьих смотрах пищали практически не брались в зачет, так как считались оружием холопским и не пригодным для кованой рати. По княжескому уложению, бояре должны были представлять дружину «конно, бронно и оружно», а стрельба из пищали, сидя верхом на лошади, – это номер для циркового акробата, не для воина.
Однако нет худа без добра, потому что для практически бесполезного огнестрела на складе были припасены три небольших бочонка с порохом и четыре пуда свинца для пуль и картечи. Позволить пропадать такому добру было глупо, и я решил изготовить для дружинников многозарядный огнестрел современного типа.
В прошлой жизни, блуждая по просторам Интернета, я частенько зависал на оружейных форумах, где интересовался продукцией оружейных фирм. Как-то мне на глаза попалось универсальное ружье Defender 2 револьверного типа со сменным барабаном под охотничий патрон. Не то чтобы это оружие было выдающимся по своим боевым характеристикам, меня подкупило изящество и простота конструкции этого девайса. Ружье имело самый современный дизайн и выглядело очень привлекательно, а главное, его можно было изготовить буквально на коленке. Основой для ружья являлся револьвер по типу простейшего «велодога» под охотничий патрон 16-го калибра, к которому можно было присоединить ствол охотничьего ружья и приклад с амортизатором. Эти легкосъемные детали превращали примитивный револьвер в полноценное многозарядное ружье.
Перезарядка «дефендера» осуществлялась заменой барабана с патронами, а это позволяет быстро менять заряды с пулей на картечь и гарантирует от осечек. Патроны снаряжались пулей Бренеке или картечью в контейнере, а значит, ружье можно сделать гладкоствольным и не париться с нарезкой.
Увы, но качество местного металла оставляло желать лучшего, и надежные стволы для огнестрела сделать было просто не из чего, дай бог такой ствол выдержит сотню – полторы выстрелов, а потом стволы нужно менять на новые. Однако «дефендер» и так имел сменный ствол несложной конструкции, который без особых проблем можно заменить новым после «расстрела» – износа от стрельбы, – поэтому я взял его конструкцию за основу.
Решение было принято, и пора было переходить от пустых мечтаний к делу. Чтобы ускорить процесс, мне пришлось конфисковать на кухне разделочный стол, крышку которого я приказал выскоблить добела. Кухонный стол заменил мне кульман и бумагу, и я приступил к разработке «дефендера», вычерчивая угольком на столешнице эскизы деталей. К вечеру следующего дня проект был вчерне закончен, и я занялся изготовлением деревянного макета. На это у меня ушло еще два дня напряженного труда в мастерской кузницы, куда из села перекочевали мой станок и инструменты.
Деревянный «дефендер» исправно крутил барабан, и его курок взводился самовзводом, а главное, конструкция ружья состояла всего из пятнадцати простейших деталей, которые можно изготовить в кузнице боярской усадьбы.
Да, совсем забыл упомянуть, что в боярской усадьбе имелась неплохо по нынешним временам оборудованная кузница, только толкового кузнеца в ней не было. Прежнего кузнеца с сыновьями угнали в полон татары, а нынешний старый дед с двумя великовозрастными обалдуями в качестве подмастерьев мог выполнять только самую простую кузнечную работу и занял место кузнеца по недоразумению. С дедом мы как-то сразу не поладили, поэтому вскоре пришлось с ним расстаться и сослать на болото добывать железную руду.

Историю войны с дедом и его семейкой расскажу подробно, ибо это целая песня! Может быть, я и не согнал бы деда с насиженного места, но этот старый козел совсем потерял совесть и пытался захомячить набор слесарного инструмента, доставшийся ему в наследство от прежнего кузнеца. А инструмент-то был казенный, да и явно не про его честь!
В этом кузнечном наборе было три десятка напильников всех видов и типоразмеров, с полсотни кованых спиральных сверл разных диаметров, комплект пробойников, четверо клиновых тисков и тисочков, щипцы, струбцины и кузнечные оправки на все случаи жизни. Дед также намеревался умыкнуть десять пудов железного уклада отличного качества, сотню подков, три бухты проволоки под кольчужные кольца и еще много чего по мелочи. Перечислять все это богатство долго, да и ни к чему, а потому продолжу.
В общем, этот дедуля божий одуванчик решил прихватизировать боярскую собственность, благо боярыня ничего в кузнечном деле не понимала, и объявил, что весь кузнечный инструмент и запасы качественного металла татары выгребли во время набега и он, болезный, гол как сокол. На самом деле у прежнего кузнеца в кладовке имелся схрон на подобный жизненный случай, и все ценное из кузницы было спрятано в подвале, вход в который был засыпан золой.
Дедушка с внучатами, видимо, знали про существование схрона, и он надумал вынести свалившееся на них богатство из усадьбы, чтобы продать заезжим купцам, но с этим делом у него вышел облом. Сначала дед опасался боярского тиуна, который мог наложить свою лапу на боярское имущество, а когда боярыня уехала в Москву, стал потихоньку вывозить ценности к родне в деревню, но об его афере узнала повариха, которая потребовала свою долю, однако старик по жадности послал ее в известном направлении. Дед из осторожности временно приостановил воровство, ну а чтобы баба не болтала языком, дедушкины внуки отлупили сына поварихи до полусмерти и пригрозили, что забьют парня до смерти, если мамаша попробует заложить их боярыне.
Так бы и прокатила у деда операция по незаконному обогащению, но вместо старого тиуна в усадьбе появился я родимый, а мне кузнечный инструмент был нужен позарез. Поварихин сынок был призван на службу в боярскую дружину, мама захотела посодействовать любимому чаду в продвижении по службе, вот и сдала новому воеводе вороватую семейку с потрохами.
Я быстро провел дознание и расколол деда до попы. Дедуля, жалобно скуля, валялся у меня в ногах, умоляя не лишать его жизни и пожалеть внуков, чем действовал на мои расшатанные нервы. Пришлось отправить престарелого вора в холодную, чтобы на свежую голову решить, что со всем этим делать. Тюрем в Древней Руси еще не было, поэтому вора обычно вешали на ближайшей березе или отрубали ему руку, однако я не хотел лютовать и брать грех на душу. Бояться меня и так боялись, а казнь деда и внуков могла мне аукнуться кровной местью, и я не собирался ходить по селу, оглядываясь по сторонам как шпион. Дедок слезно поклялся вернуть на место все награбленное непосильным трудом, а потому я решил спустить историю с воровством на тормозах и не докладывать боярыне всей правды.
Внуки проштрафившегося деда на момент дознания отсутствовали в усадьбе, так как ездили на выселки к углежогам, а следовательно, были не в курсе событий. Вернувшись из командировки, мужики в ситуации не разобрались, а сразу стали качать права и побежали ябедничать на меня высокому начальству. Эти придурки потребовали, чтобы боярыня оставила за их пращуром хлебную должность кузнеца, а распоясавшегося пришлого воеводу поставила на место. Меня срочно вызвали пред ясные очи Пелагеи, поэтому мне пришлось рассказать всю правду о невинных проделках вороватой семейки.
Женщины страшны в гневе, и мне с трудом удалось уговорить пресветлую боярыню не вешать семейство деда на воротах, а сослать старика на болото безвозмездно копать руду для покрытия моральных убытков. Внуков я пообещал наказать собственноручно и, чтобы не возникало вопросов, предложил Пелагее самолично посмотреть в окошко на то, как я буду воспитывать провинившихся. Боярыня согласилась с моим решением, но посетовала на мою излишнюю мягкость и доброту.
Жалобщики не присутствовали при моем разговоре с боярыней и ждали господского решения во дворе. Увы, но мужики не знали, что их поход за правдой провалился, и мне пришла в голову идея воспользоваться этим незнанием в воспитательных целях.
Прощать наглый наезд на себя любимого я не собирался, а потому решил лично отлупить жалобщиков перед строем дружинников, чтобы наглядно показать превосходство подготовленного рукопашника над грубой силой деревенского кузнеца.
По моей задумке показательное шоу с мордобитием должно было поднять мой рейтинг среди личного состава, да и перед боярыней, которая была не лишена женской привлекательности, хотелось покрасоваться.
Выйдя во двор, я скроил расстроенную рожу и огласил с крыльца решение боярыни:
– В общем, так, мужики, боярыня приговорила, что нашу свару должен решить «божий суд». А так как вы не воины и я легко порублю вас в капусту, если мы будем биться оружно, то милостиво приказала мне сразиться с вами на кулачках, пока проигравший пластом не ляжет! Биться мы должны сейчас и прилюдно, чтобы все видели, за кем правда.
Мужики повелись на мою разводку, и уже через несколько минут во дворе яблоку было негде упасть. Народ жаждал посмотреть, как кузнецы отметелят пришлого бог весть откуда наглеца, порушившего вековые устои.
«Щас, раскатали губы на сладкое, ВДВ и не таким фраерам мозги вправляло!» – подумал я, глядя на зрителей и настраиваясь на драку.
Голова сама повернулась к окну терема боярыни, и я увидел, как взметнулся и опустился платок в женской руке, ну а затем началось само шоу.
Мои противники были здоровыми бугаями, потому что махать молотом в кузне дни напролет задача очень непростая. Труса братья не праздновали и смело бросились в атаку, однако восторжествовала старая истина, гласящая, что против лома нет приема. Победить противников, понадеявшихся только на грубую силу, было нетрудно, сложнее оказалось не покалечить этих придурков, так как у меня на братьев были определенные виды. К тому же нельзя было быстро закончить шоу и не порадовать собравшуюся во дворе публику.
Я снял с себя красную рубаху, чтобы не запачкать дорогую вещь, подаренную боярыней, и остался в тельняшке без рукавов. Об этой одежке из двадцать первого века ходило много идиотских слухов, и я засветил ее абсолютно случайно, когда по забывчивости надел после бани. Боярыня сразу вызвала меня на допрос по поводу странной одежды, а я ничего лучше не придумал, как сказать, что это иноземная наградная рубаха за отличие в службе. В подробности ударяться не стал, резонно полагая, что могу запутаться во вранье, но намекнул любопытной даме, что дело было кровавым.
Моя рубаха вызвала гул в толпе зрителей и явно произвела на публику впечатление, а противников озадачила.
«Нужно будет для комплекта голубой берет пошить», – мелькнула в голове странная мысль, и я вышел в круг.
Показательный бой прошел на ура и очень впечатлил всех присутствующих на этом зрелище. Повалял я братьев по земле знатно, да и рожи им расколотил на загляденье. Сила у кузнецов была большая, но избыточная мышечная масса мешала им быстро двигаться, а главное, вовремя реагировать на мои действия. Чтобы окончательно затормозить разбушевавшихся хлопцев, я «отсушил» им ноги сильными ударами по задним мышцам бедра, как принято в тайском боксе, и мои противники стали ползать по двору как черепахи. После этого более или менее равный бой превратился в форменное избиение, и я просто оттягивал неизбежную концовку, работая на публику.
В начале боя симпатии зрителей находились полностью на стороне моих противников и зрители свистом поддерживали земляков. Однако когда я уже прилично навешал братьям по ушам и всем стало ясно, чем закончится драка, то сначала дружинники начали подбадривать своего командира, а потом подтянулась и остальная дворня, у которой к кузнецам имелись личные претензии.
Восторженные крики публики грели душу, но избиение нельзя было слишком затягивать, потому что на Руси принято жалеть сирых и убогих, а я не собирался превращать своих противников в безвинных жертв произвола. Два хлестких удара по печени отправили кузнецов в глубокий нокаут, после чего я победно вскинул руки и раскланялся.
Однако шоу должно было дать и воспитательный эффект для дружины, так как еще не все бойцы прониклись воинским духом и дисциплиной. Вчерашние деревенские парни не понимали, зачем нужны все эти издевательства, которым их ежедневно подвергает пришлый воевода. Две бездыханные тушки убедительно доказывали полезность утренних пробежек и занятий физподготовкой, а польза от глупого «рукомашества», так за глаза называли некоторые рукопашный бой, теперь в доказательствах не нуждалась.
Пока пострадавших отливали водой у колодца, я нудным голосом объяснял дружинникам ошибки, сделанные кузнецами, и, вызвав из строя двух добровольцев, показал на их примере, как нужно действовать, чтобы не валяться в грязи с разбитыми рожами.
Дружинники полностью прониклись преподанным мною уроком, и если у кого-то еще имелась мыслишка подкараулить в темном углу задолбавшего всех начальника, то теперь даже самые отчаянные головы смирились с солдатской судьбой.
Однако мою лекцию о пользе физкультуры прервал вызов на ковер к боярыне Пелагее, которая захотела лично мне что-то сообщить. Я как на крыльях влетел в боярские покои, чтобы услышать слова восхищения своей доблестью, но сразу попал под водопад незаслуженных обвинений.
Боярыня, раскрасневшаяся будто после бани, сидела в похожем на трон парадном кресле и была наряжена в праздничную одежду. Мало того, Пелагея нацепила на себя все свои золотые цацки и даже соболиную душегрейку, хотя в тереме было довольно тепло, если не сказать жарко. Боярыня грозно посмотрела на меня исподлобья и заявила, срываясь на крик:
– Вельми злой и жестокосердный ты, Алексашка! Не боишься ты Господа нашего, который заповедал нам быть к врагам милосердными! Я приказала тебе наказать ослушников, а не бить их смертным боем, чтобы кровавые сопли по всему двору летали! Ты воин, в дальних странах обученный, кузнецы перед тобой как дети малые, а ты мужиков, наверное, калеками сделал! Вот отстроим следующим летом сожженную татарами церковь, я накажу новому батюшке епитимью на тебя за грех жестокосердия наложить, вот тогда отольются тебе слезы жертв твоих безвинных! Уйди с моих глаз долой и больше не самовольствуй, иначе накажу за ослушание примерно и не посмотрю на то, что ты рода боярского!
Этот незаслуженный наезд меня очень удивил и озадачил.
«Оба-на! Точно, у бабы критические дни! И кто этих женщин поймет? Всего час назад хотела всю проворовавшуюся семейку повесить на воротах, а теперь жалеет невинно пострадавших от воеводы-аспида! И зачем было устраивать весь этот цирк с переодеванием в праздничное платье и наряжаться, словно на свадьбу? Как будто нельзя было устроить мне разнос в повседневной одежде», – недоумевал я, спускаясь во двор, где меня ждали неотложные дела.
Однако логичного объяснения действиям боярыни так и не нашлось, поэтому я, от обиды сплюнув под ноги, направился в кузницу, чтобы оценить фронт работ по подготовке производства револьверных ружей.
Кузница стояла в дальнем углу усадьбы, и все ее строения были обмазаны толстым слоем глины в противопожарных целях, поэтому ни кузница, ни пристроенная к ней мастерская практически не пострадали от пожара, устроенного татарами.
Все оборудование и инструмент после мелкого ремонта можно было пустить в дело, и я едва не уписался от счастья, став обладателем сокровищ, конфискованных у несунов. С таким оборудованием можно даже дирижабль построить, только он мне на хрен был не нужен!

Главной проблемой в создании скорострельного оружия с унитарным патроном являлось изготовление капсюля, а я, на беду, понятия не имел, как его сделать. Конечно, мне было известно, что капсюли изготавливают из гремучей ртути, и я слышал, что для ее получения нужны азотная кислота и спирт, но о самом процессе не знал ничего конкретного. Однако еще в Туле, когда я трудился над своим наганом, у меня возникла такая же проблема с капсюлями, и я придумал терочный капсюль, работающий на кремне от зажигалки. Довести до ума свою задумку я тогда не успел, так как в мое творчество вмешался солдатский ремень деда, но предварительные опыты прошли весьма успешно. Терочный капсюль удлинял патрон примерно на сантиметр, но он был переснаряжаемым и мог использоваться по нескольку раз.
Я буквально загорелся этой идеей и, свалив дрессировку личного состава на плечи десятников и Митрофана Хромого, полностью переключился на работу над «дефендером». К работе я также подключил кузнецов с разбитыми рожами, правда, сначала провел с ними разъяснительную беседу.
У меня были резонные подозрения, что братья затаили злобу, и, чтобы избежать в будущем ненужных эксцессов, мне пришлось вызвать мужиков к себе в апартаменты. Чтобы не растекаться мыслью по древу, я сразу расставил все точки над «i» и объяснил братьям возможные расклады:
– В общем, так, мужики, не буду морочить вам голову и скажу прямо – вы живы, пока делаете то, что я вам приказываю! Я вас отметелил при всем честном народе, и вам это очень обидно, поэтому вы точите по ночам ножи, чтобы отомстить. Только прирезать вам меня не удастся, и не надо скрипеть зубами, руки у вас коротки! На самом деле я вам, дуракам, жизнь спас, потому что пожалел детей ваших малых! Боярыня приказала мне вас повесить на воротах за воровство, а я заступился! Лупил я вас напоказ, потому что боярыня Пелагея в окно смотрела, как я вас наказываю, так что не обессудьте! Обученному воину пришибить деревенского мужика что комара раздавить, а я козлом скакал, чтобы боярыня думала, будто я вас покалечил, иначе могла передумать и жизни лишить. Главное, руки-ноги целы, и зубы на месте, а синяки сойдут. Правда, насмешки стерпеть придется, но, когда все успокоится, вы сможете насмешникам втихую объяснить, что они неправы. Мне помощь от вас нужна и поддержка, а дед вас ремеслу не учил, только головы сказками морочил! Со мной вы много премудростей тайных постигнете и вместо гвоздей и подков стоящую работу исполнять научитесь. Я слово держу и от обещаний не отказываюсь, только прошу всего один раз! Не вы, так другие помощники найдутся, так что хитрить не стоит. Все равно ложь наружу выйдет, и вы сгинете, а вместе с вами и семьи ваши пропадут пропадом. Словами не клянитесь, делом докажите. Я все сказал.
После этого разговора мужики по-настоящему впряглись в работу и стали мне незаменимыми помощниками, без которых я бы и половины своих планов не выполнил.
Так с Божьей помощью и упорным совместным трудом мы двигали технический прогресс к новым высотам. Помощники достались мне толковые, и рутинную кузнечную работу я переложил на их плечи, а сам занялся в основном токарной обработкой и изготовлением оснастки и шаблонов.
На первый работоспособный образец ушло полторы недели работы с утра до ночи, и хотя стрельбы сразу же выявили кучу недостатков в конструкции, но ружье все-таки стреляло. Еще через неделю «дефендер» был доведен до ума, и его можно было запускать в серию. Производство оружия шло параллельно с совершенствованием станочного парка, изготовлением оснастки и необходимого инструмента, поэтому тридцать пять ружей с тремя запасными барабанами каждый и полусотней патронов на ствол были изготовлены меньше чем за два месяца.
Латунные гильзы точил на старом станке Прохор, а я занимался капсюлями, стволами и барабанами на более продвинутом новом станке. Новый станок уже имел бронзовый ходовой винт для нарезки резьбы и автоматическую подачу. Приводом служил массивный деревянный маховик по типу дрезины, который вращали двое мужиков.
К 14 сентября 1462 года, когда православная церковь отмечает праздник Воздвижения, работы над стрелковым вооружением боярской дружины были в основном закончены, и дружина сразу приступила к стрелковой подготовке. Пробные стрельбы проводились на пяти «дефендерах» первого выпуска уже почти две недели, но к планомерному обучению бойцов я пока не приступал.
Чтобы не беспокоить жителей Вереи, стрельбище было организовано в лесном овраге, и теперь там с утра до вечера тренировались мои бойцы. Грохот стоял непрерывный, и я не жалел патронов, чтобы дружина научилась пользоваться непривычным оружием. Поначалу деревенские парни стреляли закрыв глаза и отвернувшись в сторону от мишени, но постепенно страх перед огнестрелом прошел, и вскоре на расстоянии в пятьдесят метров все без исключения дружинники попадали в двадцатисантиметровый круг, ну а те, кто промахивался, бодро наматывали многокилометровые круги у стрельбища.
Однако в первой половине октября зарядили дожди, и стрельбы пришлось прекратить. Чтобы солдат не скучал от безделья и не маялся дурью, я озадачил личный состав пошивом новой формы одежды и обуви. За образец была взята моя спецовка, в которой я перенесся из двадцать первого века в пятнадцатый, со значительным упрощением покроя. Она была китайским подражанием натовскому камуфляжу и высоким качеством не отличалась, однако стоила копейки и для выкройки вполне годилась.
Я распорол наследство двадцать первого века по швам и сделал выкройку, а дворовые девки сшили из окрашенной в зеленый цвет плотной льняной холстины первый экземпляр новой формы. После небольшой переделки опытный образец был снова распорот по швам, и по нему была скроена форма для всей дружины, конечно, с учетом размеров.
Когда обмундирование было готово, я вывел свое войско на первый строевой смотр, правда, пока в неуставной обуви, и тут на надвратной башне зазвонил колокол.

Глава 7

Строевой смотр пришлось прервать и идти разбираться со звонарем, который своим трезвоном сорвал уже начавшееся построение. Ночью я плохо спал из-за разболевшегося зуба и теперь решил сорвать злость на проштрафившемся часовом. Колокол на надвратной башне звонил регулярно, выполняя функцию курантов в отсутствие самих часов. Обычно это были два-три удара, а сейчас колокол звонил непрерывно. Поначалу я не понял, что часовой подает сигнал боевой тревоги, посчитав, что боец просто хулиганит, отмеряя время.
Время в эту эпоху отмеряли по солнцу, и примитивные солнечные часы были довольно широко распространены даже в быту. Конечно, это были не классические солнечные часы, которые известны со времен Античности, но наклонный колышек, вбитый в землю, и несколько отметок, разделяющих световой день на части, встречались в присутственных местах довольно часто. Такие часы были на рынке и у развалин церкви, куда под руководством церковного старосты на молитву собирались жители Вереи по церковным праздникам.
Как оказалось, церковное начальство намеренно не присылало в Верею попа взамен убитого татарами, таким способом добиваясь от боярыни скорейшего восстановления церкви. Однако денег у вдовы все равно не было, и поэтому работы откладывались до следующего лета, правда, заготовка бревен для сруба уже велась, в зачет оброка.
Мне тоже пришлось посещать церковные собрания и, чтобы не выглядеть безбожником, усердно бить поклоны перед несколькими обгорелыми иконами, с которых татары содрали серебряные оклады. С легкой руки старосты эти иконы уже стали почитать чудотворными, потому что они уцелели в огне, когда горела церковь. Прихожане в это искренне верили, а потому в Верею начали приходить богомольцы даже из отдаленных деревень. Народ в те времена крестился двумя перстами, и, к счастью, я вовремя заметил это кардинальное отличие от наших церковных правил, иначе запросто мог попасть под подозрение в бесовщине.
Еще с тюремных времен я знал наизусть несколько православных молитв, и это ранее бесполезное знание мне неожиданно пригодилось. Начальство колонии, где я отбывал срок, подчиняясь веянию времени и негласным указаниям сверху, построило в зоне православную часовню, в которой каждое воскресенье проводил службу молодой священник из ближайшего города.
Отец Никодим был очень недоволен свалившейся на него дополнительной нагрузкой и приобщал зэков к православию железной рукой. Не то чтобы он пытался сделать праведников из убийц и воров, но заставлял своих прихожан регулярно исповедоваться и учить наизусть молитвы. Тех осужденных, кто пренебрегал посещением церковной службы и не знал хотя бы «Отче наш», бригадиры брали на карандаш, а затем у горе-атеистов начинались проблемы с посылками, посещением родственников и УДО. Чтобы не оказаться в числе проштрафившихся, которых в наказание заставляли подметать территорию зоны, я выучил наизусть шесть православных молитв: «Отче наш», «Молитву Честному Кресту», «Молитву Иисусову», «Молитву ко Святому Духу», «Молитву ко Господу об исцелении» и «Молитву ко Господу нашему Иисусу Христу», благо память у меня хорошая.
Церковным старостой в Верее был Порфирий Кривой, довольно противный одноглазый дедок, который в отсутствие рукоположенного священника, видимо, возомнил себя апостолом Петром и единолично решал, кого Господь пустит в рай, а кого нет. Подобных кликуш полно кормится вокруг любой церкви, вот и насел на меня староста, пытаясь вывести на чистую воду засланного в Верею нехристя – оказывается, ходили про меня даже такие слухи. Однако у деда с этим вопросом вышел полный облом, так как молитвы у меня буквально от зубов отскакивали, а Святое Писание я знал намного лучше старосты, так как читал Новый и Ветхий Заветы, так сказать, в подлиннике, а староста только слушал проповеди местного полуграмотного священника. К тому же, отдыхая в Турции, я летал на экскурсию в Иерусалим и по местным понятиям мог считаться едва ли не праведником, но благоразумно умолчал, что побывал в храме Гроба Господня и Гефсиманском саду. Ну а когда «богобоязненный» боярский воевода пожертвовал старосте крынку самогона на церковные нужды, все подозрения в ереси с меня были сняты и освящены совместным застольем.
Это был небольшой экскурс в события последнего времени, а теперь продолжу. Услышав отдающийся в больном зубе непрерывный трезвон, я взбежал по лестнице в надвратную башню и совсем уже собрался съездить часовому по уху, как увидел в бойницу скачущий со стороны Вереи большой конный отряд.
– Татары, командир!!! – просипел часовой, показывая на дорогу.
– Так чего встал столбом, ворота закрывай! – рявкнул я и выскочил из башни на стену.
Личный состав стоял во дворе, не получив команды расходиться, поэтому мой приказ:
– Рота, в ружье! Боевая тревога! Получить оружие! – был выполнен мгновенно.
Я спустился со стены и побежал за своим «дефендером» в казарму. Именно в этот момент выяснилось, что я все-таки полный идиот и такого воеводу боярыня должна была гнать в шею! Все оружие и боеприпасы хранились по старой советской традиции в закрытой на замок оружейной комнате, а не в пирамидах, как следовало бы сделать. Поэтому перед оружейной комнатой собралась толпа, и я с трудом протиснулся к двери, чтобы выяснить, что за бардак здесь творится. Как оказалось, перепуганный дежурный по роте, пытаясь открыть оружейную комнату, сломал ключ в амбарном замке, и бойцы остались без оружия.
Пока дежурный безуспешно пытался взломать замок, утекало драгоценное время, за которое татары успели доскакать до ворот усадьбы. Передовой отряд воинов, увидев, что на стенах нет защитников, прямо с коней бросил на частокол арканы и по ним взобрался на стену. Уже через пару минут штурмовая группа открыла никем не охраняемые ворота, и татары ворвались в усадьбу. Часовые не могли оказать серьезного сопротивления, потому что были вооружены только луками и мечами, а потому были сразу зарублены возле ворот.
На наше счастье, не все дружинники поддались паническим настроениям, как криворукий дежурный по роте и впавший в ступор горе-воевода. Умница дневальный успел закрыть входную дверь на засов, поэтому татары не смогли сразу ворваться в казарму, что и спасло от неминуемой гибели перепуганную толпу, которой на поверку оказалась моя дружина. Закрыв дверь, дневальный кинулся закрывать задвижки на окнах, которые также служили бойницами, и тем самым выиграл еще несколько минут драгоценного времени.
Пока татары безуспешно колотили в дверь казармы, мне все-таки удалось сбить заклинивший замок, а главное, взять под контроль свои нервы. Вскоре мое воинство получило оружие и заняло оборону согласно боевому расписанию, которое каждый из бойцов знал назубок.
Есть поговорка «Не было бы счастья, да несчастье помогло», вот она и сработала в этот критический момент. Большого командирского опыта у меня не было, и, создавая видимость активной деятельности на посту воеводы, я регулярно устраивал разнообразные учения, чтобы бойцы не маялись дурью от безделья. Среди этих на первый взгляд бессмысленных и издевательских занятий была и тренировка по обороне казармы, которая неожиданно пригодилась.
Как только в руках у дружинников оказалось оружие, панический мандраж сразу прошел, и бойцы начали выполнять мои приказы, а не трястись как стадо баранов перед воротами на бойню. Татарам не удалось с налета ворваться в казарму, и они, быстро сообразив, что массивную дверь им не выломать, сменили тактику. Налетчики решили не терять времени даром и просто подперли дверь в казарму поленом, заперев нас внутри помещения, а сами бросились штурмовать боярский терем, оставив возле казармы с десяток воинов с луками. В тереме бандитов ждала ценная добыча и бабы, а нас они оставили на закуску, решив сначала заняться грабежом.
– Приготовились! Картечью заряжай! Первое отделение берет на прицел дверь в терем, второе ворота, третье лучников! Не торопиться и бить прицельно! Убрать задвижки! Огонь! – скомандовал я.
Так начался первый бой боярской дружины, который по дурости воеводы едва не стал последним.
От грохота выстрелов у меня заложило уши, но первый же залп буквально вымел со двора нападавших и не оставил им никаких шансов на победу. Картечный залп с двадцати шагов штука страшная, и два десятка татар отправились на тот свет, так и не поняв, откуда пришла их смерть. Второй и третий залпы добили раненых, а затем я приказал прекратить огонь. По двору метались обезумевшие кони, и из-за дыма стало непонятно, куда стрелять, а попусту жечь дефицитные патроны было глупо.
– Первый десяток, за мной на стену! Остальным держать под прицелом ворота, чтоб ни одна тварь не ушла! – крикнул я и выстрелом через дверь выбил полено, которым ее подперли татары.
Выскочив наружу, я сразу натолкнулся на троих перепуганных до смерти лучников, которые жались к стене казармы, чтобы не попасть под оружейный огонь из окон. Возможно, эту троицу стоило взять в плен и допросить, но я не стал рисковать и положил их двумя выстрелами. Затем мой десяток буквально вознесся на стену по лестнице, и мы бросились к надвратной башне, чтобы отрезать татарам путь к отступлению.
Недаром американцы называют гладкоствольное ружье, снаряженное картечью, «окопной метлой» – после четырех выстрелов, сделанных мной через бойницу, внутри башни не выжил никто. Я быстро сменил барабан в ружье и осторожно заглянул в бойницу. Караульное помещение заволокло дымом, и толком ничего видно не было, поэтому я приказал дружинникам открыть настежь дверь, чтобы проветрить караулку. Когда дым немного рассеялся, мы обнаружили внутри башни только четыре посеченных картечью трупа и залитый человеческой кровью пол.
Оставив четырех бойцов в караульном помещении, я разделил свой отряд на две тройки и приказал начать зачистку, двигаясь по стенам вокруг усадьбы. Первую тройку повел десятник, вторую возглавил я.
Почувствовав свою силу, дружинники действовали без суеты, как их учили, и не открывали суматошной стрельбы на каждый шорох. Со стен раздавались только одиночные прицельные выстрелы, когда бойцы замечали подранка или пытавшегося спрятаться татарина. На все про все у нас ушло минут пятнадцать, и боярская усадьба снова оказалась полностью под нашим контролем, из бандитов не ушел никто.
Выбить дверь в боярский терем татары не успели и практически все полегли во дворе, даже не попытавшись выйти из-под огня. Десяток человек мы добили при зачистке, а четверых наиболее шустрых взяли в плен. Эта четверка спряталась под крыльцом, когда началась пальба, потому и уцелела.
Войти в забаррикадированный терем удалось только после того, как один из бойцов забрался в окошко на втором этаже и открыл запертую изнутри дверь на крыльцо. Боярыню с детьми мы нашли в чулане за здоровенным сундуком – Пелагея лежала в обмороке, а перепуганные дочери рыдали над телом матери. Дворня вся расползлась по щелям, забыв о боярыне, а три девки даже забрались на крышу терема, откуда их пришлось снимать, обвязав веревками.
Четверо бойцов отнесли боярыню в ее покои, и, пока дворовые девки приводили Пелагею в чувство, личный состав дружины занимался подсчетом потерь и сбором трофеев.
Убитых в моем войске оказалось всего трое – двое часовых, которых татары зарубили во дворе перед воротами, когда те пытались убежать, бросив боевой пост, а третьего бойца застрелил лучник, когда мы открыли огонь из казармы и один из налетчиков все-таки успел выпустить единственную стрелу. Парню просто не повезло, стрела попала ему точно в глаз. Было еще четверо легкораненых, но они получили не боевые травмы – двоих бойцов помяли перепуганные лошади, которых они попытались поймать, третий подвернул ногу, а четвертый порезался, наступив на валявшийся на земле нож.
Противник потерял пятьдесят два человека убитыми, и четверых мы взяли в плен. Правда, среди нападавших оказалось много тяжелораненых, которых я приказал добить, чтобы они зря не мучились. По нынешним временам практически любое огнестрельное ранение в грудь или живот – верная мучительная смерть, поэтому мой приказ являлся актом милосердия, а не заскоком садиста. Чтобы хладнокровно резать раненых, нужна привычка, и это необходимо сделать, пока бойцы не отошли от боевой горячки. Во дворе усадьбы мы также настреляли двадцать четыре лошади, а остальные ускакали в открытые ворота. При этом взбесившиеся кони насмерть растоптали полтора десятка своих же хозяев, которые бросились к лошадям, чтобы спастись бегством.
Самой большой неожиданностью оказалось то, что на усадьбу напали не татары, а самые настоящие русские, закосившие под татар. Действительно, среди налетчиков было полтора десятка татарских воинов, но руководил налетом боярин Путята Лопахин собственной персоной, родовая вотчина которого находилась в двадцати верстах от Вереи. Среди убитых также оказались младший брат Путяты и бывший тиун боярыни Пелагеи Андрей Мытник. Сбежавший тиун, похоже, и был инициатором нападения на усадьбу – предатель таким способом хотел втереться в доверие к новому хозяину.
Высланная мною в Верею разведка вернулась через час и доложила, что налетчики там порезвиться не успели, по-видимому решив сначала захватить боярскую усадьбу, а уж потом заняться мародерством в деревне. Я отправил разведчиков назад с приказом привести мужиков с подводами, чтобы вывезти из усадьбы людские и лошадиные трупы, а сам пошел к боярыне с докладом.
Пелагея лежала на кровати в своей опочивальне бледная как смерть, а вокруг нее суетилась толпа дворни, в момент опасности бросившей хозяйку на произвол судьбы. Я вкратце доложил обстановку, решив не беспокоить длинным докладом перенесшую стресс боярыню, но Пелагея с трудом поднялась с постели и приказала вывести ее во двор. Похоже, мой бравый доклад не убедил перепуганную женщину, и она захотела увидеть все своими глазами.
Женщины точно существа с другой планеты, потому что сначала делают, а уже потом думают. Лучше бы боярыня осталась лежать в постели, потому что уже через несколько минут ее принесли назад без сознания. Гора голых окровавленных трупов кого угодно до смерти напугает, а тут женщина, которая, наверное, даже курицы в жизни не зарезала. Хотя что это я к боярыне пристал? Едва ли не каждого второго мужика водой отливали, когда из Вереи пришел обоз, чтобы вывозить трупы. В общем, нарубили мы мяса мама не горюй, но на этом кровавая бойня не закончилась. Потому что утром меня вызвала Пелагея и приказала отправляться в Колпино – усадьбу Путяты Лопахина – и сжечь дотла гнездо змеиное.
Приказ на то и приказ, чтобы его выполнять, а не пререкаться с начальством, хотя от этой затеи пахло человеческой кровью. Однако если трезво смотреть на вещи, Пелагея была в своем праве, ведь это ее хотел убить и ограбить Путята со своими архаровцами. Если бы нападение имело под собой законную основу, не стал бы боярин косить под татар и не пошел на штурм, не предложив сдаться. Ответка за кровавый налет должна была быть по любым понятиям, но мне не хотелось наломать дров, чтобы не остаться крайним, когда власти начнут разбирательство произошедших событий. Приказ приказом, но голова дана человеку для того, чтобы ею думать, а не только жевать.
Выйдя из терема, я приказал десятникам готовить первый и второй десяток к ответному визиту в Колпино, а сам решил не пороть горячку и предварительно выяснить, чем мне может грозить эта карательная экспедиция. Конечно, пятнадцатый век не двадцать первый, но беспредельщиков во все времена не любили, и даже в средневековой Руси существуют свои законы. Поэтому после недолгих размышлений я отправился за советом к ключнику Митрофану.
Старый вояка во время штурма не растерялся и спрятался на конюшне вместе с конюхами, вот и не попал под раздачу. Пока бойцы седлали уцелевших лошадей и надевали на себя наименее пострадавшую от пуль и картечи трофейную броню, я беседовал с ключником за жизнь. Митрофан мне доходчиво разъяснил, что Колпино нужно захватывать по-любому и желательно взять пленных из родственников Путяты, которые станут свидетелями на княжьем суде. Такое кровавое дело не обойдется решением княжеского боярина – это что-то типа местного смотрящего, назначенного великим князем, и боярыне придется ехать в Москву в Разбойную избу.
Как оказалось, за погибшим Путятой уже подозревали грешки подобного рода, но за руку его никто не поймал, а сплетни и слухи к делу не пришьешь. Правда, жил покойный явно не по средствам, так как в его уделе имелись всего три деревеньки с сотней мужиков, а холопов в боярской усадьбе было не меньше, чем у родовитого князя. На какие шиши, спрашивается? Митрофан посоветовал мне захватить в плен жену Путяты и его младшего сына, так как старший тоже погиб во время штурма, и его труп только что опознали пленные.
– А если жена Путяты заявит, что они просто наведались в гости к нашей боярыне, а мы их подло убили? – спросил я.
– Конечно, сначала она так и скажет, да только на дыбе даже матерые мужики всю правду говорят. Но я думаю, что до дыбы не дойдет. Постращают бабу в Разбойной избе, и она сразу все расскажет, чтобы спастись от допроса с пристрастием. Боярыню с детьми все равно в монастырь сошлют, так лучше ей уехать в ссылку на своих ногах, а не калекой убогой, – объяснил мне ключник.
Митрофан также присоветовал мне не жечь усадьбу Путяты, ибо она отойдет в казну великого князя и будет пожалована кому-нибудь из его приближенных за службу, а портить отношения с будущими соседями не следует. Все, что сумеем взять в усадьбе на меч, – по праву добыча боярыни, и все, что увезем, по Русской Правде будет наше.
Выслушав советы ключника, я понял, что серьезно плаваю в местном законодательстве, и, решив взять старого воина с собой в Колпино в качестве начальника штаба, сразу повесил на него подготовку этого мероприятия. Митрофан как будто ждал такое предложение и шустро похромал во двор, откуда уже через минуту послышался его командный рык. Как все-таки быстро меняет человека власть! Всего пять минут назад ключник был дедуля божий одуванчик, а теперь ведет себя словно атаман банды разбойников.
Как бы то ни было, но с помощью опытного в таких делах воина дружинники уже к вечеру были готовы к набегу. Митрофан настойчиво уговаривал меня прямо в ночь отправиться в набег, чтобы уже поутру захватить усадьбу Путяты. По всем раскладам, в Колпине должны остаться не больше десятка боевых холопов, да и то не лучших, поэтому серьезного сопротивления не будет. А если поторопиться, то можно застать жену Путяты врасплох, хотя шансов на это мало, потому что у Путяты в Верее наверняка были свои соглядатаи из местных.
Я доложил о намеченных планах боярыне и получил от нее «добро» на набег. Мы с Митрофаном проинструктировали десятника, остающегося на хозяйстве в усадьбе, после чего я направился к коню, на котором должен был возглавить свой первый боевой поход. Однако Митрофан меня остановил и практически силком заставил надеть тегиляй и кольчугу, а также вручил саблю и кинжал покойного Путяты.
Артачиться было глупо, потому что положение обязывает соответствовать возросшему статусу, но перспектива таскать на плечах пуд бесполезного железа меня не особо радовала. Однако Митрофан оказался провидцем и фактически спас мне жизнь, поскольку новоявленный боярский сын Алексашка все-таки словил две стрелы во время набега на Колпино. Оказалось, что стеганые телогрейки, как я пренебрежительно обозвал тегиляи, отлично держат стрелу и мало чем уступают железному панцирю.
Когда дружина выехала за ворота, начало темнеть, но небо было безоблачным, и луна неплохо освещала дорогу. Уже миновал Покров, однако погода стояла теплая, и пора золотой осени, которую так любил Александр Сергеевич Пушкин, затянулась. Впрочем, многие деревья уже сбросили листву, и лес стал прозрачным, что усложняло устройство засады. Конечно, после разгрома банды такая опасность была чисто гипотетической, но береженого Бог бережет. Сбиться с лесной дороги было невозможно, и к рассвету мы не торопясь доехали до вотчины боярина Путяты. Командование штурмом я доверил более опытному в этих делах Митрофану, а на себя взял общее руководство. Увы, но высланные вперед разведчики быстро вернулись и доложили, что боярская усадьба пуста.
Семейство Путяты сбежало, скорее всего, еще прошлым вечером, и в усадьбе царил настоящий разгром. Побродив по пустым комнатам, я вышел во двор и отправил в Верею гонца за обозом, чтобы вывезти трофеи, а сам стал совещаться со своим заместителем, что нам делать дальше. Пока мы прокачивали разные варианты, к нам подбежал один из дружинников и доложил, что позади усадьбы обнаружены следы, ведущие в лес. Парень был выходцем из деревни лесовиков и оказался неплохим следопытом, поэтому заметил следы, которые пытались замести беглецы. По его словам, с боярыней уехали меньше десятка холопов, потому что лошадей было всего восемь, да и наверняка две из них были вьючными. Следы были свежими, а следовательно, у нас появился хороший шанс настигнуть беглецов.
Я оставил Митрофана с шестью бойцами в захваченной усадьбе разбираться с трофеями и ждать обоза из Вереи и с остальными бойцами отправился в погоню. По расчетам нашего следопыта, боярыня с холопами сбежали поздно ночью, но наш отряд передвигался по хорошей дороге, где при свете луны можно было ориентироваться, а на лесной тропе ночью особо не разгонишься, и беглецы не должны были далеко оторваться. Мы скакали по хорошо заметным следам примерно до полудня, но неожиданно следы разделились и ушли в лес поодиночке.
На этом месте погоня застопорилась, поэтому мне пришлось остаться на тропе с парой бойцов, а остальные отравились каждый по одному следу. Примерно через час все вернулись и доложили, что следы заканчиваются у лесной речки и на противоположном берегу отсутствуют, а значит, беглецы ушли по руслу реки.
Основная проблема была в том, что мы не знали, вниз или вверх по течению поехал отряд боярыни, а если разделиться, то у нас не будет численного преимущества над противником и мы из охотников легко можем стать дичью.
Способ, которым беглецы оторвались от погони, натолкнул меня на неожиданную мысль: а не в разбойничий ли лагерь ускакала боярыня?
Путята наверняка давно разбойничал в округе, и может статься, что грабеж на Рязанской дороге был одной из статей его незаконного обогащения. Я спросил, в какой стороне проходит Рязанская дорога, и бойцы уверенно показали на северо-запад, поэтому мы поскакали вниз по течению реки. Через пару часов наш отряд выехал к проезжей дороге, и бойцы заявили, что это и есть дорога на Рязань.
Теперь у меня не было сомнений, что беглецы направились в разбойничий лагерь, и отряд не мешкая продолжил путь по руслу реки. Вскоре мы доехали до ручья, впадающего в речку, где один из бойцов заметил на мелководье след лошадиного копыта, который еще не размыло водой. Мы свернули в ручей и поехали дальше, соблюдая осторожность.
По моим прикидкам, разбойничий лагерь находился где-то поблизости, и у бандитов наверняка выставлены дозоры. Чтобы не попасть в засаду, я приказал бойцам спешиться и, растянувшись цепью, идти вдоль ручья. Увы, но такая предусмотрительность не спасла нас от неприятностей, и мы все равно напоролись на засаду. Вернее, это была не засада, а сторожевой дозор, который заснул на посту и заметил нас, когда бежать было уже поздно. Вот здесь я и словил две стрелы, прилетевшие мне в грудь из кустов. Спасибо настойчивости Митрофана – я отделался синяками, так как ненадежный на вид тегиляй и кольчуга фактически спасли мне жизнь.
Перед прочесыванием берегов ручья мои бойцы получили строгий приказ не стрелять из ружей, а потому действовали только холодным оружием и даже сумели взять одного из дозорных живым. На этот раз не все прошло гладко, как мне того хотелось, и двое бойцов получили ранения, но, к счастью, несерьезные.
Дозорными оказались два совсем молодых парня, у которых еще даже не начала расти борода. С непривычки умаявшись во время ночного бегства, они и заснули на боевом посту. После короткого допроса выяснилось, что в бандитском лагере помимо боярыни с сыном и дочерью еще одиннадцать боевых холопов, из которых только четверо опытные татарские воины, а остальные недавно принятые на службу закупы. Мы также узнали, что у Рязанской дороги выставлен еще один сторожевой пост, правда, всего из одного бойца, а прочие спят после тяжелой ночи.
Если верить словам пленного, то боярыня собиралась уже завтра утром уехать в Рязань к дальним родственникам, а сейчас она вместе с детьми отдыхает в одной из землянок. В бандитском лагере мне уже доводилось побывать, и я хорошо запомнил расположение всех построек. Чтобы свести возможные потери к минимуму и каждый боец знал свой маневр, мне пришлось начертить на земле план бандитского лагеря. После инструктажа отряд выдвинулся на исходную позицию, и по моему сигналу бойцы пошли на штурм.
Главную проблему составляли татарские воины, являвшиеся личной охраной боярской семьи, поэтому я взял их на себя, а разобраться с остальной шайкой поручил дружине. На этот раз все прошло без сучка без задоринки, и бой в лагере больше походил на избиение младенцев. Татарин-часовой заснул у костра, а его товарищи спали рядом, так что пристрелить эту четверку не составило особого труда. Остальные боярские холопы никакого сопротивления не оказали и сразу сдались в плен.
Оставшись без охраны, жена Путяты подняла дикий визг, и дородную, весом далеко за сто килограммов бабищу пришлось вчетвером вытаскивать из землянки за волосы. Двенадцатилетний боярич бросился на дружинников с кинжалом, но мальца мгновенно обезоружили и скрутили. Семилетняя сестренка боярича от испуга впала в ступор и не осознавала, что происходит вокруг.
Детей, конечно, жалко, но всю ответственность за их беды несут родители, так что вины за происходящее на мне не было. Вместе с боярским семейством нам достались в качестве трофеев: оружие татар и холопов, четырнадцать лошадей со всей сбруей, а главное, боярская казна.
Награбил Путята много, только мешок с серебром весил почти два пуда, к тому же при личном досмотре на груди боярыни был обнаружен мешочек с золотыми монетами и украшениями весом на полкило. Правда, самих денег среди добычи было меньше трети, в основном это были серебряные слитки, посуда и различные поделки из серебра, а также позолоченные оклады, содранные с икон. Видимо, банда Путяты не убоялась Божьей кары и ограбила монастырь или церковь. С золотом та же история – золотых монет, которые назывались ромейскими цехинами, в заначке боярыни оказалось всего пять штук, остальное было представлено кольцами, нательными крестами и цепочками.
Увы, но золото оказалось низкопробным, а качество изготовления ювелирных изделий не вызывало особого восторга, однако по нынешним временам это все равно бешеные деньги, на которые можно много чего купить. Правда, реализовать нашу добычу тоже было далеко не просто из-за отсутствия покупателей на награбленное Путятой. У серебра и золота могли найтись истинные хозяева, поэтому проще переплавить серебро в гривны, но тогда трофеи потеряют половину своей стоимости. Однако как ни крути, теперь вдовствующая боярыня Пелагея Воротынская стала завидной невестой, да и мне болезному наверняка что-то перепадет из добычи.
Закончив сбор трофеев, мы погрузили их на лошадей и отправились в Верею. Поздно вечером мое войско вернулось в усадьбу с победой. Я доложил Пелагее о результатах набега на Колпино и сдал трофеи и пленников. Митрофан все еще мародерствовал в усадьбе Путяты и, похоже, решил вывезти оттуда все до последнего гвоздя. Увы, но оказалось, что мне не с кем обмыть победу и похвастаться своими подвигами, поэтому я отправился спать.

Глава 8

Следующий день опять оказался заполнен под завязку неотложными делами и заботами, а также разбором полетов после нападения бандитов на боярскую усадьбу. Жестокая реальность заставила меня сделать срочные выводы из недавних ошибок и организовать караульную службу по всем правилам Устава гарнизонной и караульной службы, который я ненавидел всеми фибрами души, но знал хорошо.
Несмотря на конец октября, погода стояла на удивление теплая и снег еще не выпал. Однако зима была не за горами, и караульное помещение в надвратной башне срочно было оборудовано печкой, а также топчанами для отдыха начальника караула, часовых и разводящего. Перед дверями, ведущими из башни на стену, мои бойцы пристроили тамбуры, а бойницы получили надежные задвижки с глазками, чтобы посторонний не мог незаметно подобраться к башне и перестрелять караул.
В таком же срочном порядке в подклети боярского терема была организована тюрьма для захваченных в плен членов семьи Путяты и уцелевших бандитов. Холодный чулан рядом с кухней и поруб во дворе как место заключения не выдерживали никакой критики, а боярыня Ефросинья – так звали пленницу – и ее холопы должны были дожить до княжеского суда.
Рота усердно зубрила спешно составленный мною устав и репетировала развод караула по новым правилам, параллельно неся караульную службу. Теперь застать нас врасплох было сложно, и примерно через неделю жизнь усадьбы начала возвращаться в мирное русло, конечно, с учетом новых реалий. Боярыня все это время проболела и в мои дела не вмешивалась, а потому все нововведения были утверждены явочным порядком.
Пока я вносил коррективы в боевую подготовку и укреплял обороноспособность усадьбы и Вереи, Митрофан почти всю неделю провел в Колпине – грабил удел покойного Путяты. Опасаясь, что мужики растащат наши трофеи, мой начальник штаба всего пару раз приезжал в Верею с обозами, да и то на пару часов.
Наконец Митрофан Хромой окончательно вернулся в усадьбу с последним обозом награбленного добра, и у нас появилась возможность обсудить планы на будущее. Пелагея оправилась от болезни, но была еще слаба, и решение всех возникших проблем полностью легло на наши с Митрофаном плечи.
Я не стал строить из себя замполита и доверился опыту старого дружинника, который попросил Пелагею написать письмо княжескому боярину, где подробно рассказать о нападении банды Путяты и потребовать княжеского суда. Полдня мы составляли это «письмо турецкому султану» и согласовывали нюансы. Боярыне пришлось два раза переписывать наше послание, прежде чем гонец с двумя охранниками отправился в путь.
Княжеским боярином в Переяславле Рязанском, который в народе по старинке назвали Рязанью, был боярин Тимофей Литвин. Боярин имел еще прозвище Пестун, так как в детстве обучал Ивана III ратному делу, то есть пестовал молодого князя.
Тимофей был уже стар и фактически отошел от дел, а потому его отправили на покой в родовую вотчину недалеко от Рязани. По сути, княжеский боярин – должность по тем временам губернаторская, и все споры местного значения решались им на месте. Однако налет дружины боярина Путяты Лопахина на усадьбу боярыни Пелагеи Воротынской и последовавший за этим разгром бандитского логова возле Астраханского тракта находились в компетенции думского дьяка Разбойной избы, а следовательно, подлежали суду великого князя. По принятым ныне правилам княжий боярин должен провести первичное дознание и о его результатах доложить начальству, ну а там как решит великий князь.
Ждать с визитом самого княжеского боярина не приходилось, но следственная бригада во главе с доверенным лицом должна была приехать обязательно. Поэтому от правильной расстановки акцентов в послании во многом зависело, кого в Верею пришлют разбираться и как в будущем повернется дело.
Однако посланные нами гонцы вернулись на восьмой день с известием, что боярин Тимофей Литвин лежит при смерти, поэтому дело о нападении на усадьбу боярыни будут решать в московской Разбойной избе. Гонец в Москву с письмом боярыни уже отбыл, но, по словам дьяка, ведающего у княжеского боярина делами подобного рода, раньше весны результатов ждать не стоит. Когда еще назначат нового княжеского боярина, а тот еще должен войти в курс дела и осмотреться на новом месте. Скорее всего, в Верею пришлют кого-нибудь из Разбойной избы, но это дело долгое. Помимо известия о болезни Тимофея Литвина и слов дьяка гонцы привезли короткое письмо от старшего сына княжеского боярина Василия, который предписывал Пелагее со всем бережением содержать пленников, чтобы тати ответили по закону.

Думаю, что следует сделать небольшое отступление, чтобы разъяснить, как обстояли дела с письменностью на Руси пятнадцатого века, так как информации по этому вопросу в общеобразовательной школе не дают никакой. Я всегда считал себя образованным человеком и наивно полагал, что дам сто очков вперед любому местному грамотею, но первые же попытки овладеть древнерусской грамотой поставили меня в тупик.
Оказалось, что в старославянском алфавите – сорок три буквы. К моему стыду, я даже не слышал о десяти буквах из старого алфавита, а тем более не представлял себе, зачем они нужны и как выглядят. Одних только «юсов» оказалось четыре штуки, а были еще «кси», «пси», «фита», «ижица» и «ять». Буква «з» присутствовала сразу в двух экземплярах – «зело» и «земля».
Чем дальше я забирался в дебри русского правописания, тем больше ощущал себя безграмотным идиотом. Оказалось, что многие знакомые до боли слова являются простыми сокращениями целых фраз и понятий. Как же кастрировали русскую письменность потомки, сведя ее до уровня ничего не значащих символов! Русская письменность двадцать первого века на самом деле примитивная скоропись, а буквы – фонетические звуки! Буква старославянской письменности – это не просто звук, а целое слово или понятие, кроме того, некоторые буквы имели еще и цифровое значение.
Во все эти премудрости меня посвятил десятник второго десятка Мефодий Расстрига, который оказался сыном расстриженного за еретические высказывания попа. За вину отца парня выгнали из монастыря, где он готовился к постригу. Изгнанный послушник пришел в Верею, чтобы уплыть с купцами в Новгород, где намеревался продолжить свое служение Господу, но попал в татарский плен во время прошлогоднего набега. Жестокие реалии жизни, с которыми Мефодий столкнулся за стенами монастыря, кардинально изменили его взгляды на окружающий мир. В плену тихий и богобоязненный юноша хлебнул горя полной чашей и, насмотревшись крови и насилия, ожесточился. Когда княжеская дружина освобождала полон, Мефодий собственноручно зарезал двух татар, которые с особой жестокостью обращались с пленниками. Так была нарушена заповедь «Не убий», и карьера священника для юноши, обагрившего руки кровью, стала невозможна. Вместе с освобожденными жителями Вереи Мефодий попал сначала в усадьбу Пелагеи, а затем и в боярскую дружину. Грамотный и начитанный парень почувствовал в необычном воеводе родственную душу и сошелся со мной накоротке. На досуге мы часто беседовали о смысле бытия, вот Мефодий и взялся обучить меня старославянской грамоте.

Теперь вернемся к делам нашим скорбным. На следующий день после отъезда гонцов резко похолодало и выпал снег. Снегопад продолжался с небольшими перерывами трое суток, и по всей округе намело сугробы. Жизнь в Верее впала в зимнюю спячку, население старалось как можно реже выходить на мороз. Личный состав занимался расчисткой снега, утеплением казармы и мастерских, а также другими хозяйственными работами.
Пару раз, пробежавшись по морозцу в трофейных сапогах с полотняными портянками, я быстро понял, что пора переходить на более привычную мне зимнюю одежду, иначе всю зиму придется безвылазно просидеть в казарме. Трофейное оружие и доспехи придали моему воинству вид настоящей боярской дружины, но средневековая воинская форма требовала переделки и значительной модернизации. Стеганые тегиляи и подшлемники после подгонки и ремонта приобрели вполне цивильный вид, к тому же неплохо защищали от холода, но кольчуги из плохого железа, тяжеленные разнокалиберные щиты и разномастная обувь вызывали только раздражение. Единообразие формы одежды дисциплинирует и сплачивает личный состав, поэтому необходимо было продолжить начатый еще летом переход на новое обмундирование.
После недолгих раздумий и споров мы с Митрофаном решили пустить трофейные кольчуги на запчасти для новых доспехов, которые должны быть приняты в зачет на смотре в Москве. Образцом для подражания послужил колонтарь покойного Путяты и хауберк одного из его дружинников. Конечно, конструкция доспеха претерпела значительные изменения, но саму идею я позаимствовал оттуда.
Первый колонтарь кузнецы сделали под моим идейным руководством всего за пару дней, наклепав перфорированные для облегчения кованые пластины на кожаный разгрузочный жилет, а кольчуги пустили на изготовление хауберков. Если колонтарь практически не отличался по конструкции от взятого за основу, то хауберк получил дополнительный кованый ошейник, защищающий шею от рубящего удара, и армированные металлическими пластинами кожаные наплечники. Вместе с тегиляем защита выглядела внушительно, но какова она в деле, выяснится только в бою.
Мой начальник штаба в основном одобрил новый доспех, однако сделал несколько дельных замечаний, которые сразу же были учтены. После устранения недочетов новые доспехи поставили на поток, и я только принимал готовую продукцию у кузнецов и кожевника, пошившего кожаную разгрузку по утвержденному образцу. До изготовления шлемов руки пока не дошли, но впереди была вся зима, и эта работа была отложена до времени, когда закончится эпопея с доспехами и новой обувью.
На дворе с каждым днем все сильней холодало, и я, человек, избалованный комфортом двадцать первого века, постоянно мерз в местной одежде и обуви, которые далеки от совершенства. Подхватив сильный насморк, я вынужден был несколько дней безвылазно сидеть в казарме и за это время надумал решить проблему кардинально. К моему удивлению, валенки на Руси не носили, потому что их еще не изобрели, хотя войлок широко использовался в быту. Как валять валенки, я понятия не имел, а потому решил не заморачиваться и сшить себе унты, полушубок и шапку-ушанку.
В боярской усадьбе и в Верее имелись неплохие мастера-кожевники, а пушнина на Руси являлась основной статьей экспорта, поэтому проблем с сырьем не возникло. Я напряг боярского сапожника, которому собирался поручить пошив берцов для дружины, но нападение на усадьбу поломало эти планы. Наступившая зима изменила мои приоритеты в этом вопросе, так как унты оказались более востребованы.
Сапожник с явным недоверием взялся за порученную работу, посчитав непривычную обувку воеводской блажью, но когда сам испытал унты в деле, побродив пару часов по сугробам, то сразу пошил для себя такие же.
Это в двадцать первом веке мужчину от женщины отличает только наличие штанов, и то если женщина в юбке, а в прежние времена у мужиков на Руси руки росли из правильного места, и большинство домашней утвари изготавливалось хозяйскими руками. Семья реально держалась на мужских плечах, и слово «кормилец» являлось синонимом слова «мужчина», а не ехидной насмешкой над мужем-бездельником. Женщин, не умеющих вести хозяйство, не существовало в природе, и любая девушка умела доить корову, готовить еду, прясть, ткать, вязать и делать еще кучу дел, которые можно перечислять до ночи. Так что дружинники сами пошили для себя из раскроенных по готовым лекалам волчьих шкур унты, благо шило и дратва имелись в котомке любого бойца.
После эксперимента с унтами я приступил к пошиву овчинного полушубка. Овчину на Руси за ценный товар не считали, а потому я не боялся испортить шкуры, которые стоили буквально гроши. Конечно, боярский воевода не шил полушубок своими руками, ибо невместно ему заниматься такой ерундой, а, так сказать, возглавил производство, доверив исполнение своих мудрых идей профессионалам. На этот раз сапожник, который по совместительству шил шубы на продажу, отнесся к моей затее без предубеждения и с интересом включился в работу.
Шубы и полушубки существовали на Руси и до моих нововведений, но их покрой сильно отличался от предложенного мною. Запахивались местные шубы встык, без нахлеста одной полы на другую, и застегивались на так называемые «разговоры», как на красноармейских шинелях времен Гражданской войны. Эти шубы были длиной до земли и весили как тулуп караульного. На полушубках часто отсутствовали рукава, а длиной они были ниже колен. Замерзнуть в такой шубе невозможно, однако воевать можно только чисто теоретически.
Натурные испытания нового продукта мастер снова взял на себя, и мне пришлось подарить ему наш первый полушубок, так как он не хотел с ним расставаться. Особенно моему компаньону понравились карманы на груди, в которые можно было спрятать озябшие руки. В те времена на одежде карманов не было в принципе, и всякую мелочовку носили в поясных сумках или за голенищем сапога, а до такой полезной вещи, как карманы, почему-то не додумались. На новой строевой форме дружинников карманы присутствовали, но эта форма воспринималась как специфическая одежда заморского воина и особого восторга у мирного населения не вызвала. А вот «заморские» унты и полушубки пошли на ура.
Полушубок для меня любимого был пошит уже из более дорогого материала, на воротник пошла не овчина, а шкура куницы, и пуговицы были не деревянными, а выточенными из бронзы. Как потом оказалось, металлические пуговицы на полушубке – это глупость несусветная. На морозе к металлу прилипали пальцы, и их пришлось срочно заменить на костяные из лосиного рога.
Полностью завершила мой зимний гардероб бобровая шапка-ушанка, ставшая в Верее настоящим хитом сезона. Местное население носило какие-то колпаки и позаимствованные у татар малахаи, которые не шли ни в какое сравнение с удобной ушанкой.
Законы моды всегда господствовали над умами обывателей, и никуда от моды не деться. Уже к февралю половина Вереи щеголяла в унтах, полушубках и шапках-ушанках, что пополнило мою казну звонкой монетой, да и кошель сапожника стал значительно тяжелее.
Рота тоже была переодета в унты и полушубки, и передо мной во весь рост встал вопрос лыжной подготовки личного состава, так как снега навалило немерено. Снег в России лежит по полгода, и без умения ходить на лыжах просто не прожить, поэтому лыжи применялись с незапамятных времен. Правда, эти лыжи были весьма примитивной конструкции и сильно напоминали широкую доску с загнутым носком и кожаной петлей, а про желобок и насечку для устранения противоскольжения я уже не говорю. На таких лыжах передвигаться по снегу, конечно, можно, но особо не разбежишься. О существовании таежных лыж с чехлом из шкуры в Верее даже не слышали, и сначала моя задумка была принята в штыки. Однако власть воеводе для того и дадена, чтобы он мог доходчиво объяснять подчиненным, что они неправы, при этом не особо стесняясь в выражениях.
Чтобы не опростоволоситься и сделать осмысленный выбор, я изготовил два варианта лыж. Первый вариант был с продольным желобком и насечкой-елочкой на скользящей поверхности, а второй с меховым чехлом. Особой разницы между этими вариантами я не заметил, а потому решил остановиться на лыжах без чехла. Примерно через неделю личный состав роты встал на лыжи, и снова начались многокилометровые кроссы, от которых бойцы отвыкли с наступлением зимы.
У меня, как ни странно, появилось свободное время, так как теперь личный состав дрессировали десятники и Митрофан Хромой, а занять чем-то полезным досуг возможности не было. Я снова стал прикладываться к рюмке, но быстро сообразил, что пора завязывать с этим делом, и нашел себе новое занятие, которое неожиданно очень изменило мою жизнь.
Зима на Руси время отдыха после трудовых весны, лета и осени, поэтому народ, обиходив скотину, развлекался как умел. Молодежь в Верее каталась с горы на санях, устраивала потешные бои на кулачках, штурмовала снежную крепость и, конечно, женихалась, выбирая будущих спутников жизни. Молодые парни и девки собирались в избах на посиделки с песнями и плясками, где крутили любовь в рамках приличий, и этим мероприятиям старшее поколение старалось не мешать.
В боярской усадьбе тоже регулярно устраивались подобные вечеринки, на которых дворовые девки ублажали боярыню своими песнями под пастушеские рожки и бубен. От этого деревенского фольклора у меня буквально сводило зубы, так как мой музыкальный слух с трудом выдерживал такое издевательство.
Не знаю как кому, но фольклорное пение никогда не вызывало у меня энтузиазма, хотя моя бабушка и трудилась хореографом в ансамбле «Тульский хоровод». Увы, но мои уши буквально вяли от этого козлиного блеяния, потому что я был воспитан на классике. Гены отца-пианиста наделили меня недюжинными способностями к музыке, но особой тяги к искусству я не испытывал, хотя сам хорошо пел и играл практически на всем, что можно назвать музыкальным инструментом.
Отказаться от приглашения боярыни я не мог и вынужден был терпеть по вечерам издевательство над своим организмом, но это были еще цветочки! Ягодки начались, когда из Вереи приперся гусляр, который своим завываниями достал меня еще на рынке. Я понял, что дело может закончиться смертоубийством, и, сказавшись больным, целую неделю посвятил изготовлению гитары.
Как я уже упоминал, мой дед изготавливал старинные музыкальные инструменты для народных ансамблей, и я часто ему помогал в работе. Поэтому с технологией изготовления гитары или гармони я был знаком не понаслышке. Увы, но все три собственноручно изготовленных инструмента погибли в уличных драках, а из последней гитары получился просто замечательный «испанский галстук».
Конечно, изготовленная мною в спешке гитара являлась примитивной подделкой под настоящий инструмент, но по сравнению с треньканьем гуслей народного барда она звучала как скрипка Страдивари. Главной проблемой являлись струны, которые я сначала хотел изготовить из проволоки, но потом вспомнил, что раньше гитарные струны делали из телячьих кишок.
Самой первой на земле струной являлась тетива лука, вот по этому пути я и решил пойти. Луки в боярской усадьбе имелись в большом количестве, но, к своему стыду, я стрелять из лука не умел и скрывал от подчиненных позорный пробел в своей боевой подготовке. Чтобы подобрать подходящие струны для своей гитары, мне пришлось воспользоваться административным ресурсом и потребовать предъявить к осмотру всю наличную запасную тетиву к лукам. Закончив работу над инструментом, я заперся в своей комнате – настало время выяснить, что же вышло из всей этой затеи.
Как ни странно, но после всех произошедших в моей судьбе перемен руки не забыли прежних навыков, и уже через полчаса я бегло повторил разученную еще в юности «Historia De Un Amor » Хулио Иглесиаса. Эта мелодия являлась одним из хитов нашего институтского ансамбля, а бас-гитарист Коля Зеленко называл эту песню «бабоукладчиком», так как девушки от нее буквально тащились.
Я, конечно, не знал испанского языка и заучил текст, как попугай учит человеческие слова, но на окончательный результат это не влияло. В репертуаре нашего ансамбля было море песен на различных языках народов мира, которые разучивались по магнитофонным записям, и в девяти случаях из десяти мы не понимали, о чем поем. Однако таким же образом поступали даже самые раскрученные поп-звезды, и никого это не парило.
После короткой репетиции я завернул гитару в холстину и отправился к боярыне на посиделки, чтобы приобщить народ к настоящей музыке, а заодно вытурить взашей уже доставшего меня до печенок гусляра с его опостылевшей песенкой про князя Ингваря!
Музыкальный вечер проходил по привычному уже сценарию. В первом акте самодеятельного концерта дворовые девки жалобно пели под пастушеский рожок заунывные песни про несчастную любовь и тяжелую бабью долю. Затем два молодых холопа исполнили веселые частушки с намеками на различные непотребства, а во втором акте наступил черед гусляра, который снова заблеял про князя Ингваря. На этот раз я не стал сдерживать праведный гнев и попросил барда не терзать людям слух и заткнуться.
Гусляр считал себя кем-то вроде Филиппа Киркорова и страшно возмутился, услышав критику в свой адрес. Его тонкая душа не вынесла надругательства грубого мужлана, и певец, закатив форменную истерику, направился к выходу из горницы. Поклонницы доморощенного таланта бросились за ним следом, умоляя вернуться, но гусляр возмущенно заявил:
– Пусть вам воевода поет! Он, говорят, горазд кулаками махать, а теперь пусть споет и спляшет!
За такой наезд стоило начистить барду рыло, но я не стал марать руки и ответил:
– Я, конечно, извиняюсь, но слушать твое козлиное блеяние просто нет сил! А потому попробую спеть, как ты предлагаешь, а боярыня Пелагея пусть нас рассудит!
Закончив свою отповедь, я достал из-под лавки завернутую в холстину гитару и, проверив настройку, заиграл. Мне было известно, что женскому полу нравится мое пение, но такого результата, честно сказать, я не ожидал. Видимо, душещипательная «История любви» не требовала перевода и трогала женские сердца вне зависимости от эпохи, в которую звучала.
Когда я закончил петь, аплодисментов не последовало, девки дружно рыдали навзрыд, а одна из наиболее растрогавшихся слушательниц просто убежала из горницы. Похоже, у дамы случился культурный шок, про который я слышал, но, как он выглядит наяву, не представлял. Постепенно рыдания затихли, и я услышал голос боярыни:
– И где такие жалостливые песни поют?
– Есть за морями страна Испания. Эта песня из тех краев, – ответил я.
– А еще какие заморские песни ты знаешь?
– Разные знаю, но есть и русские.
– Спой, воевода, порадуй душу! – попросила боярыня.
Я задумался, выбирая песню, которая не звучала бы непонятно в эту эпоху, и решил спеть «Любо, братцы, любо», заменив в тексте «атамана» на «воеводу».
Когда прозвучал последний аккорд, зашмыгали носами уже мои десятники и Пахом Хромой, а девки снова залились слезами. В этот момент тренькнули гусли местного барда, который разинув рот стоял у дверей. Этот противный звук, видимо, резанул ножом по сердцу слушателей, и на него сразу зашикали. Гусляр испуганно втянул голову в плечи, и тут раздался голос боярыни:
– А ты, козел безрогий, чего в дверях застрял? Иди куда тебя послали! Правильно воевода сказал – твое блеяние только козам в хлеву слушать!
Горница едва не обрушилась от хохота, и гусляр как угорелый выскочил за дверь.
Мой концерт продолжался до тех пор, пока не лопнула струна на гитаре, а так мне бы пришлось петь до утра. Да я и сам был не против этого, стосковавшись по культурному досугу из прежней жизни. Как оказалось, моя память хранит много народных песен, для которых эпоха не имеет значения. «Ехал на ярмарку ухарь-купец», «Выйду на улицу», «Черный ворон» и множество других народных песен не имели четкой привязки ко времени, и их можно исполнять перед аудиторией любой эпохи, а мой непривычный выговор не сильно выбивался из многоголосья старорусских диалектов.

Глава 9

Так в трудах и заботах прошел январь, и начался февраль. Жизнь в усадьбе боярыни Пелагеи окончательно вошла в размеренный ритм, а я потихоньку вжился в новые для себя условия. Мой выговор стал практически неотличим от выговора местных жителей, из моего лексикона исчезли слова и обороты речи двадцать первого века. Алексашка Томилин уже не выглядел белой вороной среди боярского окружения, а народ списывал странности в поведении воеводы на его долгую жизнь в басурманских краях.
Незнакомые песни, а особенно музыка двадцать первого века, прибавили мне популярности среди населения Вереи, и меня даже стали приглашать на свадьбы в качестве почетного гостя. Правда, я не горел особым желанием превратиться в скомороха, всего пару раз посетил подобные мероприятия, но эти концерты сделали из меня местную поп-звезду. По слухам, какая-то сумасшедшая девица, наслушавшись моих песен, даже бегала на речку топиться в проруби «от безответной любви». К счастью, впечатлительная дура в последний момент передумала прыгать в ледяную воду, но зачем-то растрепала об этом случае своим подругам.
Конечно, внимание публики к моим талантам грело душу, к тому же пристальный интерес женской половины населения усадьбы имел и свои неоспоримые плюсы. Например, теперь мне не приходилось ломать голову над проблемой мужского здоровья, так как наиболее чувствительные дамы сами буквально прыгали в мою холостяцкую постель. Даже боярыня Пелагея начала делать мне двусмысленные намеки, но я благоразумно «включил дурака» и прикинулся, что не понимаю, о чем речь.
К концу января перевооружение дружины было практически закончено, бойцы получили новые доспехи, а первый десяток еще и шлемы по римскому образцу. Подобный шлем я держал в руках и даже примерял во время командировки в Рим, когда фотографировался среди ряженых легионеров на площади возле развалин Колизея.
Мои труды не прошли даром, и боярская дружина из толпы деревенских увальней превратилась в настоящее воинское подразделение, бойцы которого уже не боялись каждого чиха и могли за себя постоять. Разгром банды боярина Путяты вселил в бойцов уверенность в своих силах, а совместно пролитая кровь сплотила дружину.
Однако не всем легко давалось воинское дело, и среди дружинников появились лидеры и отстающие. Пятерых вообще пришлось отчислить за неспособность к обучению и набрать добровольцев, которые зачастили в усадьбу после успешного разгрома бандитов. В этом нет ничего странного, так как все люди разные, но средний уровень подготовки дружины можно оценить на четверку.
Человек существо социальное и не может жить в обществе себе подобных, не встраиваясь в социум. По этой простой причине у меня среди дружинников появились шестеро любимчиков, подготовке которых я уделял больше времени и сил, решив сделать из них что-то похожее на личную гвардию. У каждого из этой шестерки во время татарского набега погибли все близкие родственники, и ребята остались сиротами. Наверное, потому что я тоже был одинок в новом мире, у меня с осиротевшими ребятами наладилась психологическая связь, и мы подсознательно испытывали друг к другу симпатию.
Мефодий Расстрига фактически стал моим адъютантом, которому я поручил всю канцелярскую работу. Акинфий Лесовик – дружинник, который нашел следы беглецов в Колпине, – возглавил разведку дружины. Павел Сирота – подвижный словно ртуть, чернявый двадцатилетний парень с примесью татарской крови – показал большие таланты в рукопашном бое. Поэтому Павел стал моим постоянным спарринг-партнером, а заодно и телохранителем. Два брата – Никодим и Василий Лютые – оказались врожденными снайперами и лучше всех в дружине стреляли из «дефендера» и лука, а Дмитрий Молчун единственный из моих бойцов знал, за какой конец держать саблю. Отец Дмитрия был ближником прежнего боярского воеводы и готовил сына к воинской карьере, у парня имелась неплохая перспектива выбиться в боярские дети, но смерть отца поставила на этих планах крест. Я, чтобы не вызвать лишних подозрений в необученности, начал брать тайком у Дмитрия уроки фехтования на саблях, сославшись на то, что два года назад сломал правую руку и утратил необходимые навыки. Моя отмазка была шита белыми нитками, но парень умел держать язык за зубами и довольно убедительно делал вид, что поверил в эти сказки.
Постепенно официальные отношения «начальник – подчиненный» переросли в похожие на родственные, и образовался небольшой мужской клуб, где я занял пост председателя, а заодно и старшего брата для потерявших семьи молодых воинов.
Наверное, мне следует заострить внимание на одной важной особенности социального устройства Древней Руси. Семья в ту эпоху намного больше значила в жизни человека, нежели сейчас. Потерявший семью моментально скатывался в самый низ социальной лестницы, а выжить в одиночку в те времена было весьма сложно. Одиночка, лишенный семейной поддержки, очень быстро терял свободу, попадая в финансовую кабалу, и вскоре становился закупом или рабом. То, что я стал боярским воеводой, – улыбка фортуны, вероятность которой близка к нулю. Только счастливый случай и безвыходное положение Пелагеи Воротынской вознесли меня на этот пост, в противном случае я давно бы уже попал в рабство, а если быть абсолютно честным, то, скорее всего, стал покойником. Видимо, именно отсутствие семьи явилось первопричиной создания моей гвардии, так как жизнь заставляла каждого из нас искать социальную опору во враждебном окружении.
Появление надежных помощников значительно облегчило мне жизнь и позволило адаптироваться в новом мире. Я поставил своих побратимов на командные посты в дружине, а также финансово и материально выделял их из общей массы. Лучшее оружие, доспехи и револьверы в дополнение к «дефендерам» достались именно моим людям. Теперь было кому прикрыть мою спину, и я перестал просыпаться от каждого ночного шороха за дверью.
Помимо еженедельных посиделок у боярыни моя гвардия собиралась по вечерам в моей комнате, где мы подводили итоги дня и обсуждали возникшие проблемы, а также, чего греха таить, и поддавали, но без фанатизма. Я частенько брал гитару и пел для своих младших братьев песни из прошлой жизни, не особо заморачиваясь переделкой текстов, главное, чтобы эти песни мне нравились. Как-то незаметно к нашему кружку присоединился Митрофан Хромой. Старый дружинник и так постоянно занимался делами дружины, а следовательно, без него не решался ни один важный вопрос. Митрофан был не дурак выпить и послушать мои песни, вот и стал завсегдатаем наших вечеринок. У моего неформального начальника штаба хватало ума и такта не быть в каждой бочке затычкой, и он не пытался перетащить на себя командирское одеяло, а потому стал среди нас своим. Мудрые советы старого воина практически всегда шли мне на пользу, и вскоре я стал его звать дедом, а он меня в ответ внучком.
К середине февраля световой день удлинился, морозы спали. Весна была уже не за горами, и жизнь в Верее активизировалась. Из лесных деревень начали приезжать обозы с пушным оброком, а на рынке снова пошла меновая торговля. В Верею один за другим потянулись купеческие караваны из Рязани и Москвы за пушниной, Пелагея начала готовить обоз с данью для княжеской казны. Солнечная погода, а также предчувствие весны грело душу и поднимало настроение, но в один прекрасный вечер все пошло прахом.
К боярыне наведался в гости московский купец, который приходился ей дальним родственником, и они, запершись в горнице, о чем-то долго совещались. К полудню купец уехал с обозом в Москву, а вечером во время нашего обычного застолья Митрофан Хромой сильно надрался, и, когда я отводил поддатого деда в его комнату, того пробило на откровенность:
– Хороший ты парень, Алексашка, но не наш! Бежать тебе нужно отседова, пока время есть, а то…
Поняв, что сказал лишнее, он замолк.
Каждому известна истина: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Поэтому, услышав эти слова, я встряхнул деда как грушу и, усадив на лавку, велел:
– А вот с этого места поподробнее! Что за напасть и почему мне нужно срочно бежать из Вереи?
Дед сразу протрезвел и начал юлить, но такое поведение Митрофана меня еще больше насторожило, и я буквально вытряс из него всю правду. Оказалось, что дедок был тайным соглядатаем боярыни Пелагеи в дружине и намеренно втерся ко мне в доверие. Так как я ничего против боярыни не умышлял, то дед так и докладывал об этом хозяйке, но все переменилось с приездом московского купца. Купец Акинфий Рудой был двоюродным дядей Пелагеи по матери, и та подробно рассказала родственнику о своих бедах и проблемах, а также о нападении банды Путяты на усадьбу.
Акинфий вызвал на ковер Митрофана и подробно допросил его о новом воеводе. Дед выложил обо мне всю подноготную и присовокупил свои домыслы и подозрения. Возможно, Акинфий и не стал бы встревать в отношения между Пелагеей и пришедшим неизвестно откуда странным воеводой, если бы не богатые трофеи, захваченные у боярина Путяты. Видимо, купец решил погреть руки на чужом добре и начал стращать Пелагею мною. То, что я зарежу боярыню вместе с детьми ради этого богатства, даже не подлежало сомнению, и боярыня под давлением родственника собственноручно накатала на меня донос думному дьяку в Разбойную избу. Митрофан лично присутствовал при написании этой бумаги и рассказал, что самозванство было самым малым преступлением, в котором меня обвиняли.
Такой поворот событий стал для меня настоящим шоком, и я едва не прибил деда, приложившего свою руку к свалившейся на меня беде. Однако злоба не лишила меня разума – я удержался от расправы над Митрофаном, который на самом деле не был ни в чем виноват. Если взглянуть на произошедшее непредвзято, то другого финала в моей карьере воеводы не могло быть в принципе, слишком моя личность выбивалась из привычной картины мира, и по мою душу обязательно бы пришли. Мне деда благодарить за предупреждение нужно, а не винить во всех бедах, иначе взяли бы меня тепленьким, а так у меня появился шанс спасти свою шкуру.
– Прости меня, Митрофан, погорячился я. Спасибо тебе за правду! – сказал я, отпуская дедову рубаху.
– Да чего уж тут, дело житейское. Ты меня тоже прости, Алексашка, не со зла я. У меня семья, внуки, а боярского слова ослушаться я не мог.
– Да понимаю я, что ты человек подневольный, только не знаю, куда мне бежать, вот и взбесился! Что посоветуешь?
– В Новгород тебе уходить надо. Ты муж ученый и многими тайными знаниями обладаешь. Там тебе место найдется. А в Псков не ходи. Не знаю, правда ли то, что ты сын боярина Томилина, только его брательник Кирилл тебя не признает и объявит самозванцем. Знаю я этого нехристя, он за резану удавится, а за братово наследство и мать родную продаст!
– Спасибо, дед, за совет и предупреждение. Пойду думать, что делать дальше, – сказал я и ушел к себе в комнату.
После такого поворота судьбы заснуть было невозможно, поэтому мне всю ночь пришлось обдумывать способы, как избежать дыбы в Разбойной избе. К утру план спасения в основном сложился в моей голове, и теперь оставалось претворить его в жизнь. План был простой, но требовал тщательной и незаметной подготовки. На все про все я выделил себе три дня и сразу с утра приступил к его выполнению.
Никаких изменений в привычный распорядок дня я вносить не стал, а только озадачил десятников подготовкой дружины к конному выезду, якобы чтобы начать тренировки перед княжеским смотром в Москве. Этот приказ ни у кого не вызвал подозрений, и личный состав занялся подготовкой лошадей к походу. На следующий день был назначен строевой смотр с осмотром оружия и доспехов, а также исправности конной экипировки. Выезд на учения был намечен на послезавтра, поэтому я приказал кузнецам перековать лошадей, чтобы не возникло проблем в дороге. Воспользовавшись этим формальным поводом, я закрылся в оружейной комнате и снял с «дефендеров» бойки и фиксаторы барабанов. Внешне ружья выглядели исправными, но стрелять из них стало невозможно. Братья Лютые по моему приказу упаковали все наличные боеприпасы в переметные сумы и вынесли из оружейки в мою комнату. Боеспособное оружие осталось только у караула, но эту проблему я собирался решить перед самым бегством из усадьбы.
Закончив диверсию, я созвал на совет свою гвардию и рассказал о сложившейся ситуации, а также о планах побега. Конечно, расставаться с безбедной жизнью в боярской усадьбе ни у кого желания не было, но все шестеро гвардейцев решили последовать за своим командиром. Каждый из бойцов прекрасно понимал, что другого выхода у них нет и их первыми потащат на дыбу, как приближенных самозванца. Озвучив свой план, я поставил каждому из бойцов индивидуальную задачу, а затем мы обговорили возможные варианты развития событий. Моя жизнь была дорога мне как память, поэтому я приказал жестко подавлять любые попытки сопротивления и в случае необходимости стрелять на поражение, невзирая на лица и звания.
К вечеру все приготовления были закончены, и мы отправились спать, чтобы встретить завтрашний день полными сил. Как ни странно, но заснул я как убитый и проспал до команды «подъем!», хотя обычно просыпался раньше. Видимо, когда все пути к отступлению оказались отрезанными, бояться стало глупо, и нервотрепка закончилась. После завтрака моя гвардия оседлала верховых и заводных лошадей, а затем собралась у ворот усадьбы, делая вид, что занимается подготовкой к смотру. Остальной личный состав дружины в это время находился в казарме и зубрил устав. Все было готово к побегу, и дальше тянуть стало опасно, поэтому я, одевшись по-походному, отправился к Пелагее.
Боярыня только что встала с постели и велела мне прийти позже. Однако я, наплевав на приказ, выгнал из горницы дворовых девок и без спроса вошел в опочивальню.
– Ты чего это себе позволяешь, холоп?! Я приказала меня не беспокоить! Или на конюшню захотел? Так я быстро тебя туда налажу! Эй, люди!!! – буквально взвилась боярыня от такой наглости.
– Не ори, Пелагея, голос сорвешь! Я проститься пришел, не увидимся мы больше.
– Как не увидимся? – обомлела она.
– Да вот так. Я думал, что у нас с тобой будет любовь и понимание, а ты на меня навет в Москву настрочила. Вот поэтому мы должны с тобою расстаться.
– Митрофан, пес смердящий, предал? Запорю!!!
– Да по мне, ты хоть за причинное место этого старого пенька подвесь! Да что ты, баба, о себе возомнила?! Неужели ты действительно думала, что мне про твои хитрости не станет известно? Да я всех твоих подсылов за версту чую! А про Митрофана уже в тот же день узнал, когда ты ему приказала за мной следить и в доверие втереться. Верный он слуга боярыне, да только дурак! Плевать мне на Митрофана, давай о деле говорить будем.
– О каком это деле? Я родовитая боярыня, и дел у меня с безродным холопом быть не может! Ты повиноваться мне должен, а не дерзости говорить!
– Пелагея, спесь свою поубавь и рот прикрой! Негоже тебе со мной родами мериться! Твои прадеды у моих прадедов на конюшне навоз убирали и объедки со стола доедали! Давай лучше к делу перейдем! – решил я пугануть боярыню.
Видимо, мой наезд удался, и Пелагея, испуганно втянув голову в плечи, замолчала.
– Ну вот теперь другое дело! Ключи от сундука с казной сюда давай, – заявил я, пристально посмотрев Пелагее в глаза.
– Не дам! Моя казна, а ты, тать, ни деньги не получишь! – просипела она.
– Пелагея, не будь дурой! Я только свою половину возьму, а будешь артачиться, все заберу! Ключи давай!
– На, забирай! Да чтоб ты подавился моим богатством, тать! Правильно мне люди говорили, что тебя повесить надобно было, а не дружину тебе доверять! – сказала Пелагея, доставая ключи из-под подушки.
– Баба ты глупая, хоть и боярыня! Тебя Путята вместе с детьми давно бы уже на распыл пустил, а богатство к тебе через меня пришло! Тебе половины за глаза хватит, а мне в дальние края ехать по твоей милости приходится! – ответил я, открывая сундук.
Быстро разделив боярскую казну по принципу Попандопуло из фильма «Свадьба в Малиновке», я помахал Пелагее ручкой и спустился во двор. Забрал я в основном серебряные монеты и половину серебряных слитков – гривен, а золота в сундуке, увы, не оказалось. Как говорится – на нет и суда нет, а допрашивать Пелагею с пристрастием я не решился, хотя стоило. Боярыня по моему недовольному виду поняла, что ее воевода в расстроенных чувствах, и если начать качать права, то запросто можно схлопотать пулю, поэтому визга не поднимала. Вот на этой дружественной ноте мы с Пелагеей и расстались. Правда, боярыня готова была разорвать меня на куски, а я вполне мог пристрелить нервную даму, но мы все-таки разошлись миром.
Моя гвардия уже ждала своего командира рядом с лошадьми, и уже через пару минут мы наметом выехали за ворота усадьбы. Путь был не близкий, а потому устраивать гонку я не стал, понимая, что погоня все равно будет. Пока я прощался с боярыней, Мефодий Расстрига разрядил оружие у караула в надвратной башне, изъяв капсюли, после чего моя бывшая дружина фактически осталась без огнестрела, а с холодным оружием дружинники опасности для нас не представляли. Конечно, боярыня отправит своих бойцов за нами в погоню, только я не верил, что наша встреча закончится кровью. Авторитет воеводы среди дружинников был непререкаемым, да и боялись меня бойцы до икоты, поэтому наша встреча, скорее всего, ограничится только беседой.
Так и произошло на самом деле, когда нас примерно через час догнали бойцы из второго десятка во главе с сыном боярской поварихи. Дружинники окликнули нас и остановились, а их новый командир галопом догнал нас.
– Что нужно? – спросил я оробевшего бойца.
– Дык боярыня приказала догнать вас, повязать и посадить в поруб, – дрожащим голосом произнес парень.
– Так в чем вопрос? Вяжи и сажай! – смеясь, ответил я.
– А вы что, разве с нами не поедете? – удивился боец.
– Щас все брошу, сам себя свяжу и поеду к боярыне плакаться! Догнал нас, увидел? А вот теперь возвращайся к Пелагее и доложи, что я вас едва не пострелял!
– Так и мы тоже стрельнуть можем, нас больше! – обиделся парень.
– Угу, из пальца ты стрельнешь! Ты ружье свое проверял? Вашими ружьями теперь только собак гонять, да и патронов у вас нет! Вояки хреновы, учил вас, учил, а толку как не было, так и нет! Езжайте с глаз долой, растыки, пока вам по шеям не надавали!
Горе-командир удрученно вздохнул и, развернув коня, поскакал к своему отряду, а мы продолжили свой путь в сторону Астраханского тракта. Примерно через час мы добрались до Рязанской дороги и свернули к Рязани. Дорога оказалась хорошо наезженной, и вскоре мы догнали купеческий караван из двух десятков саней. Поначалу я намеревался присоединиться к каравану, но охрана отнеслась к нам неприветливо, и я решил не обострять отношения.
По словам Мефодия Расстриги, который пришел в Верею из Рязани и неплохо знал дорогу, к полудню следующего дня мы должны были добраться до большого торгового села Броничи, стоящего на берегу Москвы-реки. От Броничей до Москвы два дневных перехода, и купцы делали в селе последнюю длительную остановку, чтобы узнать московские новости и цены, а также расторговаться остатками товаров, которые они не смогут продать в столице. В селе имелось несколько больших постоялых дворов с относительно невысокими ценами за постой, а главное, по льду реки Москвы пролегал санный путь сначала в Оку, а потом уже и в Волгу.
Решение идти в Броничи, которые находятся дальше от Москвы, чем Верея, было принято нами, чтобы запутать следы и оторваться от возможной погони. Донос боярыни наверняка уже в Москве у думного дьяка, ведающего разбойными делами, поэтому ехать в Новгород короткой дорогой, по Астраханскому тракту через Москву, было опасно. Еще в усадьбе Мефодий Расстрига предложил сначала ехать в Броничи, а там наняться охраной в купеческий караван, идущий из Рязани в Новгород по льду Москвы-реки. Так будет проще затеряться среди новгородцев, да и вместе с большим караваном намного безопаснее путешествовать по дорогам Древней Руси.
Отношения между Великим княжеством Московским и Великим Новгородом были напряженными, а потому новгородские караваны, идущие из Рязанского Великого княжества, старались обойти Москву стороной и в город без особой нужды не заходить, чтобы не платить таможенных сборов. От Москвы дорога на Новгород шла через Волок Ламский, Тверское княжество, Торжок, а затем Вышний Волочек.
Когда начало темнеть, мы съехали с дороги в лес, разбили лагерь и разожгли костер. После ужина я выставил часовых и завалился спать, закутавшись в полушубок. Ночевка прошла без происшествий, и с рассветом мы снова отправились в путь. К полудню дорога привела нас к Москве-реке, на противоположном берегу которой находились Броничи. Примерно через час мы переправились через реку по льду, и вскоре отряд въехал в ворота большого постоялого двора. В Броничах я решил остановиться на пару дней, чтобы попытаться прибиться к попутному купеческому каравану, идущему по реке в сторону Москвы. В Москве проще затеряться среди многочисленных приезжих и есть неплохой шанс незаметно проскользнуть в Новгород.

Глава 10

Как ни торопились мы покинуть пределы Московского княжества, а пришлось нам задержаться в Броничах почти на неделю. Уже к вечеру следующего дня погода резко испортилась, и начался снежный буран, который продолжался пять дней. Все это время мы безвылазно просидели на постоялом дворе в ожидании улучшения погоды. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло – эта вынужденная задержка решила многие наши проблемы. Попутчиков мы нашли практически сразу, причем удалось наняться в охрану за неплохие деньги. Из-за непогоды в Броничах застряло несколько караванов, и в одном из них, в котором ехали новгородские купцы, произошел конфликт.
Изначально новгородцы не планировали заезжать в Москву по торговым делам, а собирались сразу из Броничей возвращаться в Новгород, однако вынужденная задержка из-за непогоды кардинально изменила первоначальный план. Старший в караване новгородский купец встретил старого московского знакомого, который срочно нуждался в деньгах и продал новгородцам большую партию пушнины со значительной скидкой. Часть товара у москвича была при себе, а за остальным нужно было ехать в Москву. У Еремея Ушкуйника денег, чтобы выкупить долю в товаре, не хватало, а одолжить ему недостающую сумму земляки отказались наотрез. Еремей обиделся и вспылил, да так, что дело дошло до кулаков. Старшие товарищи совместно накостыляли борзому юноше по шеям и выгнали его из каравана. Охрана у купцов была своя, новгородская, а потому у Еремея остались одни возчики и приказчик. Конечно, нанять новую охрану можно было и в Броничах, но москвичи и рязанцы требовали плату в оба конца, а платить такие деньги новгородец не собирался. Возможно, местные наемники и раскрутили бы Еремея на двойную оплату, но тут вмешался я и поломал вымогателям всю малину, скинув четверть от запрошенной ими цены. Возвращаться из Новгорода в Броничи мы не собирались и, наплевав на угрозы местных рэкетиров, взяли у Еремея задаток.
Как только погода улучшилась, наш караван покинул Броничи и, спустившись на речной лед, направился в сторону Москвы. Дорогу приходилось торить заново, поэтому мы двигались медленно, но снегоуборочной техники нужно было ждать шестьсот лет, так что обходились собственными силами.
Размолвка с наемниками никак не выходила у меня из головы, и, как оказалось, дурные предчувствия меня не обманули. Уже утром следующего дня нас догнал отряд из двадцати воинов, которые без предупреждения напали на караван. Видимо, наемники посчитали нас легкой добычей, решив, что если их в три раза больше, то они нас уделают на раз. Увы, но хлопцам сильно не повезло, так как мы в Броничах не афишировали свой огнестрел, а потому положили всю банду четырьмя картечными залпами. Возчики новгородского купца, увидев такую скорую и кровавую расправу над двумя десятками закованных в броню наемников, перепугались не на шутку и разбежались как тараканы в разные стороны. Хорошо хоть Еремей с приказчиком не дали деру и помогли быстро вернуть в караван разбежавшийся народ.
Пока мои бойцы и купеческие возчики занимались мародерством, мы с Акинфием Лесовиком вернулись по следам наемников и вскоре обнаружили санный след, который тянулся в сторону Броничей. Акинфий быстро прочитал следы и объяснил мне, что за наемниками двигался обоз на пяти санях, видимо, бандиты приготовили сани для будущей добычи. Однако когда началась пальба, обозники повернули в обратную сторону и ускакали от греха подальше. Примерно через полчаса мы догнали беглецов и пригнали их к нашему каравану.
Еремей приказал связать пленников, а затем вместе с приказчиком собственноручно прирезал всех пятерых. Я не ожидал от купца такой жестокости, но тот доходчиво разъяснил мне, что свидетели нам не нужны, потому что мы находимся в Московском княжестве, а новгородцев здесь не жалуют, поэтому разгром банды наемников может выйти нам боком. Я быстро въехал в ситуацию, и через час раздетые догола трупы налетчиков ушли под лед. Конечно, все следы побоища скрыть было невозможно, но мы хотя бы избавились от трупов, а кровь засыплет весьма кстати начавшийся снегопад.
Так мы стали обладателями примерно гривны серебром, кучи неплохих доспехов, полутора десятков лошадей и пяти саней с запасом овса и сена, которые очень пригодились нам в дороге.
К полудню четвертого дня наш караван наконец добрался до Москвы, но в городе останавливаться мы не стали. Торговать было нечем, а лишних лошадей можно продать барышникам на выезде из Москвы, за городской заставой. За право торговать в городе нужно платить, а лишние расходы в планы Еремея не входили, поэтому мы проехали через Москву без остановки, заплатив только подорожный сбор на границе города. Наш путь пролегал по Москве-реке мимо белокаменного Кремля, а заночевал караван прямо на льду, выехав за пределы города на почтительное расстояние. Желающих сэкономить на таможенных и городских сборах оказалось много, и на льду реки образовался большой табор из купеческих караванов. Конечно, мне очень хотелось пройтись по московским улицам, но сначала стоило озаботиться своей безопасностью и из праздного любопытства не подставлять шею под топор.
Поговорка «Москва – большая деревня» пришла к нам из глубины веков, и сейчас я лично убедился в ее правоте. Столица Московского княжества, видимо, совсем недавно горела, поэтому запах гари буквально витал в воздухе. Город оказался абсолютно непохож на будущую столицу России, а стоящие по берегам Москвы-реки деревянные хибары и полуземлянки мало походили на человеческое жилье.
Московский белокаменный Кремль меня тоже весьма разочаровал. Кремлевская стена из известняка оказалась значительно ниже, а башни жиже построенных впоследствии из красного кирпича, к тому же стены только с большой натяжкой можно назвать белыми. Во многих местах крепостная стена была надстроена бревенчатыми срубами, а по верху стены шла крытая деревянная галерея. Если быть честным, то нынешний Кремль не выглядел неприступной крепостью и явно требовал модернизации и перестройки.
На следующее утро наш караван навестила местная таможенная служба и вытрясла из Еремея Ушкуйника мыт за проезд через Москву и приличный штраф вообще неизвестно за какую провинность. Видимо, поборы являлись, так сказать, не совсем законными, поскольку пятерым мытникам оказывал поддержку отряд из трех десятков воинов московского князя. Один из псковских купцов, караван которого ночевал неподалеку от нас, попытался качать права и отказался платить, размахивая какой-то ксивой, за что был моментально избит и связан, а таможенники вскоре погнали его обоз в сторону Московской заставы. Жестокий наглядный урок сразу облагоразумил недовольных, и остальные купцы расставались с деньгами без лишнего шума.
В процессе этого неприкрытого грабежа на меня повеяло чем-то до боли знакомым, и мне на мгновение показалось, что я вернулся в родной двадцать первый век и нахожусь на посту ДПС перед въездом в Москву. Кто-то из великих сказал: «Ничто не вечно под луной», но, видимо, он никогда не был в России, а потому не подозревал, что российский чиновничий беспредел вечен. К счастью, бойцы местного РУБОП удовлетворились предложенной взяткой и не стали устраивать шмон нашего обоза, а, получив мзду, занялись другими купеческими караванами. У меня отлегло от сердца. Как ни крути, но мы довольно легко отделались, в противном случае нам пришлось бы объяснять, откуда в наших санях оружие и доспехи со свежими следами крови, и далеко не факт, что мы смогли бы отделаться взяткой.
После визита таможни началась подготовка к длинному переходу до Волока Ламского. Братья Лютые оказались заядлыми лошадниками и добровольно взяли на себя все заботы о нашем обозе. Я в этих вопросах разбирался слабо и с радостью свалил со своих плеч эту обузу. Братья, получив карт-бланш на решение текущих финансовых проблем, удачно продали трофейных лошадей, оставив в нашем обозе только лучших, чем значительно повысили нашу мобильность. Никодим Лютый перековал лошадей новыми подковами в передвижной кузнице местного кузнеца, а его брат Василий привел в порядок сани и лошадиную сбрую. Братья также озаботились закупкой недельного запаса овса и сена, чтобы лошади в дороге не голодали.
Наши попутчики тоже готовили купеческий обоз в дорогу, но делали это с куда меньшим рвением и думали больше о том, как сэкономить себе в карман, а не о дорожных проблемах. Еремей ходил чернее тучи, расставшись со значительной долей торговой выручки, и пустил это дело на самотек, полностью доверившись вороватому приказчику, ну а тот себя не забывал.
Конечно, мало удовольствия расставаться со своими кровными деньгами, но купец слишком переживал по этому поводу, а это выглядело подозрительно. Я поинтересовался у Еремея причиной его невеселого настроения, и он мне поведал, что наезд таможни оставил его почти без денег на дорогу и у нас появились большие проблемы. Затем он вкратце объяснил мне сложившийся расклад.
Россия и в двадцать первом веке славилась своим бардаком, а в пятнадцатом на Руси творился настоящий беспредел. После смерти Василия Темного Московское княжество перешло по наследству его сыновьям. В Москве взошел на престол Иван III, а пятью годами ранее его младшему брату Борису был пожалован Волоцкий удел. Так в 1456 году Волок Ламский неожиданно стал центром самостоятельного Волоцкого княжества, где на княжении оказался семилетний Борис Васильевич. Молодой князь правил чисто номинально, поэтому в княжестве царила боярская вольница. Новая власть еще не окрепла и пока не могла дать укорот расшалившимся боярам, а любителей ловить рыбку в мутной воде во все времена хватает.
В результате возникшего вакуума власти развелось немерено работников ножа и топора, трудившихся на большой дороге, причем при попустительстве местных бояр. Местные феодалы также не прочь были обогатиться за счет проезжих караванов, поэтому грабежи стали делом обыденным. Если внутри Волоцкого княжества княжеская дружина и ближние бояре князя Бориса худо-бедно обеспечивали безопасность на дорогах, то на границе с Московским княжеством разбойничьи шайки шалили вовсю.
До визита таможенников Еремей собирался решить вопрос с безопасным проездом, заплатив мзду представителю воровской братии, который отирался на купеческой стоянке. После оплаты бандитского налога с караваном должен был отправиться представитель разбойников. Бандитский «смотрящий» разруливал возникающие вопросы с проездом, однако после наезда таможенников у купца просто не хватало денег, чтобы откупиться. Нанять дополнительную охрану до Волока Ламского Еремею тоже было не на что, вот купец и не знал, что ему делать. Трехмесячная торговая экспедиция за прибылью грозила превратиться в высокозатратную туристическую экскурсию и весьма негативно сказаться на имидже молодого купца, а следовательно, и на его кредитоспособности.
Это еще полбеды, но конфликт, произошедший с товарищами по бизнесу в Броничах, мог поставить жирный крест на карьере Еремея, особенно если он вернется в Новгород с убытком. У купца недавно умер отец, и сейчас решался вопрос о наследстве, а поездка в Рязань являлась своеобразным экзаменом на профпригодность. В случае неудачи Еремей автоматом оказывался в семье на вторых ролях, а торговое дело отца переходило под руку его младшего брата Никифора.
Выслушав исповедь неудачливого бизнесмена, я спросил у него о сумме, которую выставили бандиты за проезд, чтобы понять, насколько серьезно попал мой попутчик. Оказалось, что тати потребовали с нашего обоза пять гривен серебром. Это была восьмая часть всей моей наличности. Конечно, в Новгороде можно было продать наши трофеи и заводных лошадей, но, чтобы обосноваться на новом месте, требуется значительный начальный капитал, к тому же необходимо как-то прожить до лета. В общем, прикинув ситуацию так и этак, я решил до времени не светить свои финансовые ресурсы и стал выяснять у Еремея, где и какими силами могут напасть на караван бандиты.
Купец рассказал мне, что дань с караванов грабители собирают в двух местах на дороге, примерно в одном или двух переходах до Волока Ламского. В самих бандах не более трех десятков бойцов, но вооружены они очень хорошо, и если включить мозги, то это, скорее всего, регулярные боярские дружины, рядящиеся под бандитов, а не обычные тати с большой дороги. Если купеческий караван идет под надежной охраной, то бандиты в прямой бой не вступают, а стараются из засады выбить стрелами обозных лошадей, вынуждая купцов бросать телеги с товаром. Однако охрану в полсотни хорошо вооруженных наемников может позволить себе только княжий обоз, а купцам такая охрана не по карману, вот и платят купцы бандитам отступные.
Выслушав рассказ Еремея, я решил не корчить из себя героя и ссудить купца деньгами под божеский процент, но все мои планы поломал Павел Сирота, которого я отправил потолкаться среди торгового люда, чтобы выяснить, не разыскивают ли нас родимых по доносу боярыни Пелагеи и чем дышит народ.
Я едва успел закончить разговор с купцом, как прибежал мой телохранитель с квадратными глазами и зашептал мне на ухо:
– Командир, возле кузни я видел знакомого шныря из Броничей, он расспрашивал народ про лихих людей, которых мы давеча на реке побили. Хотел я его прищучить, да только с ним еще двое дружков было. Думаю, что скоро они до нас доберутся и могут людей из Разбойной избы навести. Уходить срочно нужно!
Это известие не оставило нам выбора, поэтому я приказал запрягать лошадей в сани и готовиться к выходу, а сам отправился искать Еремея, чтобы вернуть ему часть задатка за охрану. Купец, узнав, зачем я пришел, схватился за голову, но я не поддался на уговоры остаться до завтра и буквально запихнул ему за пазуху кошель с серебром. Вскоре наш обоз на рысях поскакал в сторону от Москвы, стараясь как можно дальше оторваться от возможной погони. Однако добраться до ближайшего постоялого двора до темноты мы не успели и заночевали прямо на дороге. Ночью резко похолодало, и началась пурга, в результате чего бессонная ночь превратилась в борьбу за выживание, а поспешное бегство из Москвы едва не вышло нам боком.
Как только рассвело, мы откопали засыпанные снегом сани и продолжили путь, но только к полудню нам удалось добраться до постоялого двора – настолько нас вымотала ночевка на морозе. Едва сани, на которых сидел замерзший, словно цуцик, героический воевода, въехали за околицу долгожданной деревни, в его заиндевевшую голову пришла гениальная мысль прекратить заниматься опасными экспериментами и остановиться на отдых до следующего утра. Второй ночевки в чистом поле люди и лошади могли и не пережить, а из совершенных ошибок нужно своевременно делать выводы, чтобы не смешить народ собственной дуростью.
В пятнадцатом веке на Руси караваны зимой передвигались от одного яма до другого или останавливались на заранее оборудованных стоянках, хорошо укрытых от морозного ветра. Придурков, нарушивших эти простые правила, обычно находили мертвыми по весне, когда сходил снег, так как замерзнуть насмерть на тридцатиградусном морозе проще простого. Обычная дистанция между ямами примерно сорок – сорок пять верст, что соответствовало среднему переходу купеческого обоза за световой день, поэтому пытаться двигаться быстрее этого графика не что иное, как извращенный способ самоубийства.
На наше счастье, моя глупость обошлась без последствий, и никто из бойцов не заболел. Поблагодарив госпожу удачу за спасение, я выпил с личным составом по стопке самогона в чисто медицинских целях и уже укладывался спать, когда Павел Сирота доложил, что на постоялый двор въехал обоз Еремея Ушкуйника.
Купец в отличие от меня не стал пороть горячку и вывел свой обоз из Москвы только утром, но догнал нас на постоялом дворе. Еремей обрадовался мне словно родному, сразу заявил, что наши прежние договоренности остаются в силе, и вернул задаток, подкрепив свои слова баклажкой с хмельным медом. Застолье продолжилось, и медовуха легла поверх самогона, поэтому я не помню, как заснул.
Еще с вечера мы с Еремеем договорились, что купец рулит обозом, а я занимаюсь вопросами безопасности, поэтому мы выехали в дорогу без спешки и хорошо отдохнувшими. Намеченный на сегодня дневной переход являлся самым опасным участком пути, так как чаще всего разбойники нападали на караваны неподалеку от следующего яма, который располагался в Волоке Ламском.
В прямое столкновение с бандитами ввязываться было опасно, поэтому я решил пойти на хитрость и попросил Еремея переодеть своих возчиков в трофейные доспехи, а моих людей нарядить в холопские тулупы и малахаи. Бандиты наверняка не пропустят наш обоз без последствий и постараются примерно наказать строптивцев, не пожелавших платить дорожный налог.
План разгрома банды строился в надежде на самоуверенность бандитов, которые наверняка не ожидают отпора от сиволапого мужичья. Я планировал при появлении разбойников сделать притворную попытку удрать, а затем сдаться на милость грабителей. Мой главный расчет был на то, что вооруженные до зубов бандиты не посчитают нас серьезным противником и сблизятся с обозом на расстояние картечного выстрела, а тогда в дело вступят «дефендеры».
Я приказал гвардейцам не жалеть лошадей противника и не стараться выцеливать всадников, главное, чтобы ни один из нападающих не смог уйти живым. Если нам удастся перебить всех бандитов, то второго нападения, скорее всего, не будет, и мы успеем проскочить в Волок Ламский раньше, чем хозяева бандитов разберутся в обстановке и отправят на перехват другой отряд. В Волоке Ламском стоит княжеская дружина, в город бандиты не сунутся, а утром мы уже уедем. Первоочередной задачей было добраться до границы Тверского княжества, где к новгородским купцам относились с почтением, а там уже и до Торжка недалеко.
После Торжка начинаются земли Господина Великого Новгорода, где грабежи на дорогах редкость, так как новгородская дружина следила за порядком не за страх, а за совесть, ибо отвечала рублем за любой бандитский беспредел. Если верить Еремею, то в новгородских землях на обоз могут напасть только какие-нибудь отморозки, вооруженные дрекольем, от которых в состоянии отбиться даже его возчики.
Чем ближе мы подъезжали к Волоку Ламскому, тем тревожней становилось на душе, и я ждал бандитского нападения едва ли не как праздника. Однако что-то у бандитов не склеилось, и мы не попали в засаду в лесу, где обычно происходил сбор дани, а потому беспрепятственно миновали опасный участок, но расслабляться было рано.
Конный отряд бандитов выскочил из леса у нас за спиной, только когда наш обоз спустился в пойму реки Ламы, а до Волока Ламского оставалось не более двух часов ходу. К счастью, встреча с бандитами прошла по заранее намеченному сценарию. Завидев преследователей, мы, нахлестывая лошадей, бросились наутек, но после непродолжительной погони возчики притворно сдались на милость победителей. Когда разбойники догнали обоз, ряженые охранники побросали на снег оружие и дружно подняли вверх руки.
– Ну что, псы смердящие, одумались? И кто это у вас такой борзый, что мыт за проезд платить отказался, и нам за вами бегать пришлось? А ну выходи вперед, пока я не осерчал! – грозно заявил атаман догнавшей нас шайки.
Разбойники были настолько уверены в своей силе и безнаказанности, что подъехали к нам вплотную, не позаботившись даже об элементарных мерах безопасности, и подставились под картечный залп в упор. Дождавшись, когда расстояние между нами сократится до пятнадцати метров, я отдал команду:
– Огонь!
Оружейные залпы следовали один за другим, и поле боя быстро заволокло пороховым дымом. После того как дым рассеялся, на окровавленном снегу остались лежать трупы тридцати двух человек, рядом с которыми бились в агонии полтора десятка лошадей. На этот раз гвардейцы выполнили свою работу абсолютно хладнокровно, словно на стрельбище. Даже три осечки во время стрельбы не повлияли на бойцов, и они, без суеты перезарядив «дефендеры», добили выживших бандитов контрольными выстрелами. Конечно, расстреливать раненых из ружей было накладно, но я намеренно приказал бойцам стрелять, чтобы выработать у них привычку пользоваться огнестрелом.
Средневековый воин, чтобы поступить на службу в княжескую дружину, годами обучается владению холодным оружием, поэтому мои гвардейцы в рукопашном бою против обученного воина обычные мальчики для битья. Чтобы изменить такой расклад, потребуется много сил и времени, а также хорошие учителя. Однако любой безусый мальчишка с многозарядным ружьем в руках легко уделает Илью Муромца или д’Артаньяна. Даже качественные доспехи надежной защитой от картечи не являются, так как я приучил бойцов стрелять в нижнюю часть корпуса противника, чтобы гарантированно попасть по ногам. Картечный выстрел с двадцати шагов выбивал противника из седла как кеглю, а добить раненого, лежащего на земле, не проблема.
Во время боя обозники Еремея держались молодцом и на этот раз не разбежались, причем четверо из возчиков без приказа начали рубить топорами прорубь, пока остальные занимались мародерством. На этот раз добыча оказалась богатой, потому что бандиты явно жили на широкую ногу и не экономили на оружии и доспехах, к тому же практически у каждого покойника на поясе висел кошель с серебром. Увы, но уцелевшие лошади, сбросив раненых седоков, ускакали в поле, а времени гоняться за ними по сугробам у нас не было, поэтому пришлось часть добычи утопить в проруби, иначе мы просто не увезли бы такой груз.
Конечно, меня душила жаба, но седла, щиты и копья в телегах не спрячешь, поэтому мы только обрубили у копий наконечники, а остальное спустили под лед вместе с трупами. Скрыть следы произошедшего на дороге боя мы не могли, поэтому я решил сбить с толку будущее расследование, спрятав под лед тела со следами огнестрельных ранений. По нынешним временам связать исчезновение и гибель закованной в броню дружины с купеческим обозом, следующим без надежной охраны, никому в голову не придет. Любой здравомыслящий человек сначала будет искать сопоставимый по силе отряд профессионалов, а мы за это время успеем уехать из Волока Ламского.
Когда сбор трофеев был закончен, я провел короткую разъяснительную беседу с личным составом:
– На постоялом дворе помалкивать, а если спросят о разбойниках, то отвечать, что мы ничего не знаем про побоище на дороге! Если кто-то начнет трепать языком о своих подвигах, быстро об этом пожалеет! Нам нужно спокойно переночевать и, не напрашиваясь на неприятности, утром уйти из города. Всем понятно?
Видимо, народ проникся моими словами, вопросов не последовало. Через час тела бандитов ушли под лед, а наш караван продолжил свой путь и еще засветло добрался до постоялого двора в Волоке Ламском. Помимо нас на постоялом дворе остановились несколько караванов из Новгорода и Пскова, поэтому наш обоз фактически растворился среди десятков телег. Пока возчики распрягали лошадей, мы с Еремеем отправились договариваться о постое с местным начальством и оплачивать дорожные сборы. В ямской избе Еремей встретил старого знакомого и ушел узнавать последние новгородские новости, а я, выставив часовых, поужинал с гвардейцами и отправился спать.

Глава 11

Ночь прошла на удивление спокойно, и поутру наш обоз беспрепятственно покинул постоялый двор. Мы проехали через весь город к заставе, где Еремей дал взятку караульным, чтобы те не рылись в наших телегах, после чего обоз направился в сторону границы с новгородскими землями. За прошедшую ночь мороз спал, и пошел снег. К счастью, снегопад оказался несильным и практически не сказался на скорости нашего передвижения. Через час стены Волока Ламского скрылись из виду, и тревожное чувство опасности оставило меня. Народ в обозе прекрасно знал свои обязанности, так что можно было расслабиться и заняться своими делами.
После бегства из боярской усадьбы у меня не было ни одной спокойной минуты, и я фактически плыл по течению, став заложником сложившихся обстоятельств. Однако долго так продолжаться не могло, потому что это кратчайший путь в могилу. Чтобы выжить в новой реальности, необходимо принимать обдуманные решения, а для этого требуется четкое понимание окружающего мира и сложившейся политической ситуации.
Верея, в которую я попал после переноса во времени, находилась на самых задворках общественной жизни, а потому мои сведения о политических реалиях на Руси были весьма приблизительными. Да и что можно было узнать в глухой деревне, где простой народ заботился только о физическом выживании, а грамотный человек являлся большой редкостью, в Верее даже попа не было! Боярыня Пелагея со мной разговоров о политике не вела, да и навряд ли она интересовалась этими вопросами, у боярыни своих проблем хватало. Единственным источником знаний о внешнем мире были купцы на торге, с которыми я беседовал под самогонку, но эти знания были слишком отрывочными, к тому же купцы не очень-то откровенничали с малознакомым человеком.
Чтобы устранить пробелы в своих знаниях об окружающем мире, я пересел в сани, в которых ехал Еремей Ушкуйник, и завел с купцом разговор на интересующие меня темы. В первую очередь меня волновал вопрос безопасности обоза, а потому мне требовалась информация о Волоцком княжестве, по территории которого пролегала наша дорога.
Еремей, видимо, тоже скучал от монотонной дороги и с радостью ответил на мои вопросы. Молодой купец оказался настоящим кладезем знаний о современной Руси и политических раскладах, сложившихся в мире на данный момент. Наверное, Еремей нашел во мне благодарного слушателя, которому можно излить душу, и неожиданно разоткровенничался. Так часто бывает в дороге, когда ты рассказываешь случайному попутчику о себе такие тайны, которые не доверишь ушам даже близкого человека.
Скорее всего, Еремей устал держать в душе наболевшее, а потому поведал мне, что его семья далеко не последняя в Великом Новгороде. Оказалось, что покойный отец Еремея – Туча Иван Иванович по прозвищу Ушкуйник – был кончанским старостой Славенского конца и даже метил на место посадника. Славенский конец был самым богатым районом Новгорода, и его жители постоянно конкурировали за власть и влияние с Софийской стороной города, расположенной на левом берегу Волхова.
Отец активно готовил Еремея себе в помощники и дал сыну блестящее по тем временам образование, но кончанского старосту подсидели конкуренты, и он неожиданно проиграл очередные выборы посадника, после чего слег в лихорадке и вскоре умер. У семьи покойного были серьезные подозрения, что отца отравили, но слухи к делу не пришьешь, а проведенное по горячим следам расследование зашло в тупик.
После смерти отца влияние семьи Ушкуйников – это прозвище фактически стало семейной фамилией – в Новгороде пошатнулось, и неудавшемуся чиновнику пришлось срочно переквалифицироваться в купцы. На данный момент семейными делами заправляла мать Еремея – Гликерия Ниловна, но женщине невместно представлять купеческий дом, а потому сейчас решался вопрос, кому перейдет наследство отца.
У Еремея помимо двух младших сестер Анны и Агафьи имелся брат Никифор, с которым он постоянно соперничал за расположение и похвалу отца. Никифор был младше Еремея на год, и его с младых ногтей готовили как будущего главу семейного бизнеса. Однако после скоропостижной смерти Ивана Ушкуйника старшим по возрасту мужчиной в семье остался Еремей, для которого карьера чиновника стала теперь недоступной.
По новгородским законам власть в семье по наследству переходит старшему сыну, но Еремей никогда торговлей не занимался, вот на семейном совете и было решено отправить его с обозом в Рязань, чтобы проверить на профессиональную пригодность.
Торговля дело специфическое и требует от купца холоднокровия и недюжинной выдержки, но горячность неопытного купца едва не привела торговую экспедицию к краху, и теперь вся надежда на спасение имиджа будущего главы семьи оказалась связана со мною.
Еремей, весьма впечатленный разгромом двух многочисленных банд, видимо, решил заручиться моей дружбой и стал исподволь выпытывать у меня, откуда я такой красивый нарисовался в Броничах и почему поспешно ретировался из Москвы, рискуя насмерть замерзнуть в дороге.
Я прекрасно понимал, что такие вопросы обязательно возникнут, и выдал ставшую уже привычной сказку о сыне псковского боярина Данилы Савватеевича Томилина Александре, семью которого не стал выкупать из плена его родной брат Кирилл Савватеевич.
Оказалось, что Еремей тоже наслышан об этой истории, но он воспринял мой рассказ с большим скепсисом, так как, по слухам, семью боярина свеи казнили, не дождавшись выкупа. Я не стал убеждать Еремея в своей правоте, заявив, что доказательств у меня все равно нет, а шведы, казнив моих родителей, продали двенадцатилетнего мальчика Александра Томилина заезжим купцам, и до позапрошлого года меня мотало по белу свету, как перекати-поле по степи. На вопрос, зачем мы направляемся в Новгород, я ответил, что от Новгорода намного ближе до Пскова, чем сделал прозрачный намек на то, что решил поквитаться за смерть родителей.
Видимо, такой ответ заронил в душу Еремея сомнения в моем самозванстве, и он, похоже, поверил, что я настоящий Александр Томилин. Кровная месть на Руси была делом обычным, и мститель, вернувшийся из дальних краев, чтобы наказать предателя за смерть семьи, не являлся экзотической фигурой. Купец, конечно, попытался выяснить, в каких странах мне довелось побывать, но я категорически отказался беседовать на эту тему, сославшись на то, что воспоминания о многолетнем рабстве слишком болезненны. Мы перестали мыть кости мне любимому и перешли к обсуждению вопросов безопасности обоза.
По словам Еремея, после того как мы беспрепятственно миновали Волок Ламский, серьезных проблем на нашем пути встретиться не должно. Бандитский беспредел творился только на границе с Московским княжеством, а внутри Волоцкого княжества обстановка была относительно спокойной. Бояре хотя и грызлись между собой как собаки, но договорились обеспечивать безопасность на дорогах и брали умеренную подорожную плату на заставах, иначе купцы могли сменить маршрут караванов, что было весьма невыгодно местным боярам.
Как я писал ранее, в данный момент в Волоцком княжестве сидел на престоле князь Борис Васильевич – младший брат Ивана III. В 1462 году Борису уже исполнилось тринадцать лет, но князь был еще слишком молод и неопытен, чтобы лично управлять своей вотчиной, по этой причине реальная власть принадлежала его ближним боярам. Если в Москве власть железной рукой взял князь Иван III, то в Волоке Ламском рулила Боярская дума. Такое положение дел вполне устраивало как Москву, так и Великий Новгород, потому что сильный сосед – дополнительная головная боль.
Конечно, Иван III был не прочь подчинить себе Волоцкое княжество, но по закону покуситься на наследство родного брата не мог. Писанные на бумаге законы, конечно, имеют вес, но во все времена «закон силы» стоял выше других человеческих законов. Московский князь давно знал эту истину, а потому всегда действовал сообразно собственной выгоде и плевал на бумажные законы, но при таком развитии событий Новгород наверняка в стороне не остался, тем более что Борис недолюбливал старшего брата.
Этим обстоятельством воспользовались недовольные Иваном III бояре, попавшие в опалу после смерти Василия Темного, и некоторые из них даже сменили сюзерена. Несколько боярских семей отъехали из Москвы в Волок Ламский, где получили от князя Бориса во владение вотчины. Вынужденные переселенцы очень нуждались в средствах для обустройства и не гнушались любым заработком.
Следующим на нашем пути было Тверское княжество, где на престоле также сидел восьмилетний великий князь Тверской Михаил Борисович, а следовательно, всем заправляли бояре, заботящиеся только о собственной мошне. Тверское княжество, так же как и Волоцкое, находилось под влиянием более сильных Москвы и Новгорода, поэтому выполняло роль буферной зоны между ними.
Во время моей беседы с Еремеем выяснилось, что я перенесся в прошлое в самый разгар глобальной междоусобицы, начавшейся на Руси еще при жизни Василия II Темного. Отец Ивана III долгие годы боролся за власть сначала с великим князем Московским Василием Дмитриевичем Косым, а затем Дмитрием Юрьевичем Шемякой, правившими Московским княжеством до 1446 года.
История, рассказанная мне Еремеем Ушкуйником, оказалась настоящим авантюрным романом, рядом с которым опусы Мориса Дрюона из серии «Проклятые короли» тихо курят в сторонке.

Конечно, чтение хронологии исторических событий дело нудное, но, чтобы ввести вас в курс дела, необходимо сделать небольшой экскурс в историю Руси пятнадцатого века. Без этого сложно будет понять побудительные мотивы поступков Александра Томилина.
19 мая 1389 года в Москве умер Дмитрий Иванович Донской, первый великий князь всея Руси, одержавший в 1380 году историческую победу над татарами на Куликовом поле. Эта победа возвестила народам Руси о близком конце монголо-татарского ига, хотя всего через два года Тохтамыш спалил дотла Москву, но русскому народу эта победа показала, что непобедимых татар можно разбить, а моральная победа зачастую бывает намного важнее последующих неудач.
После смерти великого героя Руси на московский престол взошел его старший сын Василий I Дмитриевич. Чтобы заручиться поддержкой Литвы, Василий I женился на Софье, дочери великого князя Литовского Витовта.
Василий I не снискал славы великого отца, но и не профукал доставшееся от предка наследство, и, действуя где нужно пряником, а когда требовалось и мечом, укреплял Великое Московское княжество. Василий стойко отбивал татарские набеги на Москву и труса не праздновал.
За годы своего правления Василий I присоединил к Москве Нижегородское и Муромское княжества, в 1397–1398 годах – Бежецкий Верх, Вологду, Устюг и земли коми. Однако попытка отобрать у Новгорода Двинскую землю закончилась полным провалом.
27 февраля 1425 года Василий I скончался, и на престол взошел его десятилетний сын Василий II. Опекуном Василия II стал его дед по материнской линии великий князь Литовский Витовт, и власть на Руси фактически перешла под контроль Литвы. Софья Витовтовна, которая унаследовала от подленького папаши все пороки, в общем, как говорится, яблоко от яблони недалеко падает, дала своему сынуле соответствующее природному «прибалту» хитромудрое воспитание. Василий II не раз во всей красе проявил свои «европейские манеры», и о его трусости и подлости еще при жизни слагались легенды.
Читатели могут меня обвинить в предвзятости и шовинизме, однако исторические факты говорят сами за себя. Великий князь Литовский Витовт Кейстутович три раза менял веру, перекрещиваясь из католицизма в православие и обратно, а для меня подобные поступки абсолютно неприемлемы. Его внук Василий II ради спасения собственной шкуры отдал русскую землю татарам на откуп вместе с населением и лично грабил Русь с татарскими войсками. Я не ханжа, но от подобной мерзости меня коробит.
В пятнадцатом веке на Руси законы престолонаследия, мягко говоря, были не совсем четко прописаны. Когда претендентам на княжеский престол было выгодно, они ссылались на исконно русское Лествичное право, а в других случаях пользовались салическим законом престолонаследия.
По Лествичному праву – обычаю княжеского престолонаследия на Руси – все князья Рюриковичи считались братьями (родичами) и совладельцами всей страны. Старший в роду сидел в Киеве, следующие по очереди в менее крупных городах. Женщины к наследованию не допускались. Княжили в таком порядке: на великом столе сидел сначала старший брат, потом – младшие братья по очереди, затем – сыновья старшего брата, за ними – дети младших братьев, тоже по очереди, затем – внуки, правнуки в той же последовательности и т. д. Если отец не успел побывать на великокняжеском столе, дети лишались этого права и владели лишь уделами.
По салическому закону, пришедшему на Русь с Запада, престол наследуется членами династии по нисходящей непрерывной мужской линии: сыновья государей, потом – внуки (сыновья сыновей), затем – правнуки (сыновья внуков) и т. д.
Пользуясь противоречиями в законах, на московский престол не претендовал только самый ленивый из русских князей, а чтобы доказать свои права на княжение, достаточно было состряпать какую-нибудь липовую родословную бумажку и заручиться в Орде ханским ярлыком.
Татары шлепали ярлыки на княжение любому заплатившему взятку князю и втихомолку потешались над русскими идиотами, которые, размахивая фиктивной бумажкой, бросались в бой за московский престол. Дело доходило даже до того, что ярлыки на княжение писали сами взяткодатели, а чиновники в Орде ставили печати даже на такую откровенную липу.
По исконному русскому Лествичному праву на московский престол должен был сесть сын Дмитрия Донского звенигородский князь Юрий Дмитриевич, а права Василия II были весьма сомнительными. У Юрия Дмитриевича прав на Московское княжество было в разы больше, чем у малолетнего залетного «прибалта», поэтому в том же 1425 году он вступил в борьбу за московский престол.
Однако свои права на власть во все времена необходимо доказывать силой, а сила в те годы была у Литвы. Поэтому вскоре Юрию пришлось сматываться в Нижний Новгород, чтобы не лишиться головы и попытаться заручиться поддержкой сторонников.
Кровавая междоусобица с переменным успехом длилась пять лет, но Юрий Дмитриевич так и не смог добиться своей цели. Однако весной 1430 года пришло известие, что великий князь Литовский Витовт Кейстутович при смерти, и у Юрия появился реальный шанс потягаться за московский престол.
Двадцать седьмого октября 1430 года Витовт наконец отдал богу душу, после чего позиции Василия II сильно пошатнулись. Однако прикормленные Витовтом московские бояре не желали лишаться хлебного места, и война за московский престол продолжалась еще три года.
Как бы то ни было, но 25 апреля 1433 года князь Юрий Дмитриевич разгромил в битве на Клязьме Василия II, после чего занял великокняжеский престол в Москве.
Однако в стане победителей вскоре произошел раскол, причиной которого, как обычно бывает, стали деньги. Ведя многолетнюю войну за Москву, Юрий Дмитриевич наделал кучу долгов, но военной добычи, чтобы расплатиться с кредиторами, не хватило, а кому нужен великий князь, у которого «нема золотого запаса». От нищего великого князя Московского со страшной силой побежали бывшие друзья и союзники. Причем побежали они в Коломну, куда Юрий Дмитриевич сослал Василия II.
Это еще полбеды, но вскоре к ним присоединились и оба сына Юрия – Дмитрий Шемяка и Василий Косой, – которые перегрызлись с отцом из-за власти. Юрию Дмитриевичу в 1433 году исполнилось 59 лет, а по тем временам это весьма почтенный возраст, и его сыновья надеялись, что престарелый отец передаст власть им. Однако у великого князя Московского на этот счет было другое мнение, а чтобы пресечь в семье разброд и шатание, он накостылял оборзевшим отпрыскам по шеям. Братья, конечно, разобиделись на родного отца и умотали в Коломну к Василию II.
Предательство родных сыновей настолько взбесило Юрия Дмитриевича, что он в гневе вернул московский престол Василию II. Отрекаясь от власти, Юрий поклялся не помогать сыновьям в борьбе за московское княжение, за что получил «в кормление» Бежецкий Верх.
По возвращении на московский престол Василий II решил воспользоваться расколом в стане конкурентов и уничтожить врагов поодиночке. Он срочно послал воеводу Юрия Патрикеевича воевать Кострому, где в это время обосновались Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Однако 28 сентября 1433 года в битве на реке Куси братья «в два притопа» накостыляли московскому воеводе и даже взяли его в плен. Одержав победу, блудные сыновья повинились перед родителем и предложили ему снова занять московский престол, но Юрий Дмитриевич закусил удила и послал отпрысков по известному всем адресу. Дмитрию Шемяке и Василию Косому, оставшимся без отцовской поддержки, ничего не оставалось, как несолоно хлебавши возвратиться в Кострому и покаяться перед великим князем Московским.
Василий II, получив по ушам от сыновей, решил под шумок разобраться с их папашей и, воспользовавшись удобным моментом, двинулся с войсками к Галичу. Юрий Дмитриевич был вынужден бежать в Белоозеро, где сел в осаду.
Василий II в очередной раз продемонстрировал свою полную военную бездарность и крепость захватить не сумел. После неудачного штурма захолустной крепостицы московский князь, подпалив посады города, с позором вернулся в Москву. Однако даже бесславные походы на Кострому и Галич заставили конкурентов притихнуть и открыто не посягать на власть Василия II.
Вот таким странным образом фортуна неожиданно повернулась лицом к Василию II, который два раза подряд выиграл великокняжеский престол по трамвайному билету. Казалось, живи да радуйся, но тут в высокую политику вмешались бабы и, как обычно, обгадили все дело.
Эта история больше похожа на анекдот, хотя и произошла в действительности. Каких только чудес не творят бабы, дорвавшиеся до власти, чтобы потешить свое больное самолюбие, и подобным фактам несть числа. Из-за нимфоманки Елены Прекрасной греки перебили тучу народу и разрушили великую Трою. Маргарет Тэтчер едва не ввергла планету в термоядерную войну из-за крошечных Фолклендов, на которых обитает стая пингвинов и трое вечно пьяных от тоски смотрителей маяка. Индиру Ганди пристрелила собственная охрана, чтобы предотвратить очередную войну между Индией и Пакистаном, а в Пакистане по тому же поводу шлепнули Беназир Бхутто. О всем известной Раисе Максимовне я вообще помалкиваю, хотя это она рулила Михаилом Сергеевичем, когда тот разваливал СССР. На этом оставлю лирические отступления и перейду к изложению фактов.
8 февраля 1433 года в Москве состоялась свадьба Василия II с дочерью удельного боровского князя Марией Ярославной. На свадьбу по приглашению жениха прибыли князь Василий Косой и его брат Дмитрий Шемяка (князь Юрий Дмитриевич и его младший сын Дмитрий Красный отсутствовали). Во время празднования боярин Захарий Кошкин по приказу матери жениха неожиданно «узнал» драгоценный пояс на Василии Юрьевиче Косом. Этот пояс якобы был украден у великого князя Дмитрия Донского. Софья Витовтовна, воспылав праведным гневом, принародно сорвала пояс с князя Василия, при этом она орала как потерпевшая, что Юрьевичи завладели поясом Дмитрия Донского неправедно и вообще вся их семейка воры и самозванцы.
Постараюсь более доходчиво разъяснить произошедший конфуз. Представьте себе, что английская королева на свадьбе своего внука принца Уильяма заявила во всеуслышание, что король Иордании Абдалла II стырил серебряные ложки из королевского сервиза. Как вам такой пассаж?
По тем временам не только срывание пояса, но даже намек на то, что кто-то из Юрьевичей его украл или просто присвоил, означал сильнейшее оскорбление, которое можно смыть только кровью.
Василий Косой и Дмитрий Шемяка, фактически подарившие Василию II московский престол, буквально обалдели от такого наезда и, спешно покинув свадьбу, отправились к отцу в Галич. По дороге братья разграбили казну ярославских князей, являвшихся сторонниками Василия II. А прибыв к отцу, увидели, что их отец собрался идти на Москву, чтобы поквитаться за нападение на Галич.
Нападение на Галич и скандал на свадьбе сплотил передравшуюся семейку против общего врага, и в 1434 году Юрий Дмитриевич с сыновьями и крупными силами, к которым присоединилось вятское ополчение, выступил в поход против Василия II.
20 марта 1434 года на реке Могзе Юрий в очередной раз разогнал «ссаными тряпками» войска Василия II, и юный «собиратель земель русских» без оглядки драпанул в Новгород. Юрий Дмитриевич после недельной осады триумфально въехал в Москву и снова взошел на великокняжеский престол.
Мать Василия II Софья Витовтовна, фактически рулившая на Москве при малолетнем сыне, и его жена Мария Ярославна были высланы из Москвы. Казна великого князя досталась Юрию Дмитриевичу, а наличие золотого запаса позволило князю быстро добиться широкого признания на Руси.
Юрий заключил договоры с рязанским князем Иваном Федоровичем, а также князьями Можайским и Белозерским Иваном и Михаилом Андреевичами. Благодаря мероприятиям Юрия Дмитриевича была изменена система взаимоотношений великого князя и его союзников и родичей. Увеличив дистанцию между собой и прочими князьями (так, великий князь Рязанский теперь именовался не братом молодшим, а всего лишь братаничем, то есть племянником), Юрий сделал значительный шаг на пути к утверждению самодержавия.
Одним из важнейших деяний Юрия Дмитриевича было проведение монетной реформы. С этих пор на выпускавшихся им монетах был изображен Георгий Победоносец, святой покровитель Юрия, поражающий змия. Этот символический акт указывал на стремление Юрия сбросить татарское иго, а утверждение на Руси единой власти являлось только средством для достижения этой великой цели.
Чтобы прекратить распри с сыновьями, в 1432–1433 годах Юрий Дмитриевич составил духовную грамоту, в которой Василию Косому доставался Звенигород, Дмитрию Шемяке – Руза, Дмитрию Красному (Меньшому) – Углицкое княжество, Галич и Вышгород. Увы, но завершить свои великие планы князь Юрий Дмитриевич не успел и скончался 5 июня 1434 года. Князя похоронили в Архангельском соборе в Москве.
После смерти отца Василий Косой объявил себя Великим князем Московским, однако младшие Юрьевичи – Дмитрий Шемяка и Дмитрий Красный (Меньшой) не признали его княжения и послали в Нижний Новгород звать Василия II на великокняжеский стол. В общем, Юрьевичи снова перегрызлись за власть. Дмитрий Юрьевич Шемяка, выступив против брата, совершил огромную глупость, за которую вскоре жестоко поплатился. Василий Косой, оставшись без поддержки братьев, вынужден был бежать из Москвы, и за ним началась охота.
После возвращения Василия II на московский престол Дмитрий Шемяка сначала был обласкан великим князем, но в 1436 году попал в опалу. Шемяку под благовидным предлогом вызвали в Москву, где арестовали, а затем, «заковав в железа», отправили в Коломну. Однако приближенные Дмитрия Шемяки сразу переметнулись к Василию Косому, после чего коломенского сидельца заставили написать покаянную грамоту своим людям, а в награду расковали.
Сподвижники Шемяки покинули войско Василия Косого, чем значительно ослабили его силы и поставили на грань поражения. Одержав очередную победу над Василием Косым в битве на реке Черехе, Василий II послал за Дмитрием Шемякой в Коломну и выпустил его на свободу.
Такая милость была проявлена к пленнику не только за предательство брата, но и по чисто меркантильным причинам. После дружеской беседы с пристрастием в подвале Разбойной избы Дмитрий Шемяка «добровольно» передал Василию II родовой удел Василия Косого (Дмитров и Звенигород), чем лишил того финансовой опоры. Чтобы придать законный вид откровенному грабежу, Василий II подписал с братьями «рядную грамоту», по которой сохранял за Дмитрием Шемякой и Дмитрием Красным заштатные Ржев и Углич.
Таким оригинальным способом Василий II фактически догола раздел семейство Юрьевичей, обезопасив себя от нападения. Однако Василий II не зря славился своим коварством, и 22 сентября 1440 года при странных обстоятельствах скончался князь Дмитрий Красный.
Теперь вернемся к судьбе Василия Косого. При приближении соединенных князей к Москве неудавшийся Великий князь Московский, забрав казну отца, бежал в Новгород. Собрав впопыхах войско, Василий снова двинулся на Москву, но в январе 1435 года был разбит и только чудом сумел бежать.
В 1436 году Василий II нагнал Василия Косого у села Скорятина, на территории нынешней Ростовской области. Не надеясь на свои силы, Василий Юрьевич пустился на хитрость. Желая захватить в плен Василия II, он предложил тому перемирие до утра, которое было принято. Однако в стане Василия Косого нашелся предатель, и князь сам попался в расставленную им же ловушку, после чего он был наголову разбит и взят в плен.
По закону Василий II не мог казнить Василия Юрьевича, но проблему надо было как-то решать. Поэтому Василий II, воспользовавшись надуманным предлогом, обвинил пленника в вероломстве, и 21 мая 1436 года Василия Юрьевича ослепили (после чего князь и получил прозвище Косой).
В те времена проливать кровь Рюриковичей было не принято, так как легко можно было нарваться на кровную месть, а военное счастье переменчиво. Поэтому князей обычно брали в плен и отправляли «на кормление» в какое-нибудь захолустье. На этот же раз Василий II поступил не «по понятиям», ослепив Василия Юрьевича, за что впоследствии жестоко поплатился.
В 1448 году Василий Косой умер в заточении.
Так тихой сапой Василий II убирал своих конкурентов и постепенно взял под контроль практически все удельные княжества вокруг Москвы. Все вроде получалось у московского князя, но фортуна дама непостоянная, и как ни пытался перехитрить судьбу великий князь Московский, но и на старуху бывает проруха.
Весной 1445 года в Москве стало известно, что хан Улу-Мухаммед отпустил в поход на Русь своих сыновей Мамутяка и Якуба, чтобы те привели к покорности отбившихся от рук русских князей.
Василий II понял, что на этот раз запахло жареным, и спешно бросился собирать ополчение по подконтрольным ему русским землям и княжествам. Однако о полководческих талантах Василия II в те годы уже ходили легенды, и на Руси прекрасно понимали, что московский князь проиграет сражение татарам, а потому мало кто откликнулся на его призыв. Увы, но не стала исключением и битва у Спасо-Евфимиева монастыря, закончившаяся страшным разгромом русского войска.
7 июля 1445 года недалеко от Суздаля дружина Василия II сошлась с татарами и была наголову разбита, а «собиратель земель русских» в очередной раз позорно сдался в плен.
Пока Василий II находился в плену, по Лествичному праву на московском престоле ненадолго утвердился Дмитрий Шемяка, который твердой рукой стал готовить Москву к обороне. Татары, узнав о приготовлениях нового князя Московского, собиравшегося драться до конца, решили отпустить на свободу трусливого Василия II, который ради спасения собственной шкуры фактически отдал Русь на растерзание татарам.
Уже 1 октября 1445 года горе-полководец был отпущен на свободу, чтобы собрать за себя гигантский выкуп. Размер «окупа» за Василия II, по новгородским сведениям, составил двести тысяч рублей, а об иных договоренностях знал только Бог. Помимо огромного выкупа Василий II раздал татарским феодалам «кормления» – право на поборы с населения Руси, что вообще ни в какие ворота не лезло. Фактически «собиратель земель русских» продал татарам в рабство весь русский народ.
17 ноября 1445 года Василий II вернулся в Москву, где был встречен жителями холодно и отчужденно-враждебно. Однако великий князь Московский наплевал на осуждение своих подданных и при поддержке татар начал грабить собственную страну. Такой поступок князя-предателя вызвал всеобщее возмущение на Руси, и вскоре разгневанный народ восстал. Народное восстание возглавил Дмитрий Шемяка, который в это время собирал в Рузе войска для похода на Москву.
Уже 13 февраля 1446 года войска Дмитрия Шемяки и его союзников, подойдя изгоном к столице, без боя заняли Москву, где Дмитрий Юрьевич второй раз взошел на великокняжеский престол и официально был признан великим князем Московским.
Вступив в столицу, победители арестовали Софью Витовтовну и Марию Ярославну, а также взяли дань, собранную для татар. Отпущенный на свободу Дмитрием Юрьевичем можайский князь Иван Андреевич захватил в Троицком монастыре Василия II, которого спешно привезли в столицу. Предателя посадили в тюрьму в родовом поместье Юрьевичей – Шемякине дворе – и в ночь с 13 на 14 февраля по приказу Дмитрия Шемяки ослепили (по этой причине он позднее получил прозвище Темный).
Однако вступление на московский престол народного героя Дмитрия Шемяки не устраивало татар и Литву, а главное, на Дмитрия ополчились церковные иерархи, к которым за помощью в войне против Орды обратился князь. По большому счету власть татар на Руси устраивала церковников, так как согласно ханскому ярлыку церковь не облагалась налогами, а священники считались лицами неприкосновенными. Из этой плеяды выделялся святой Сергий Радонежский, который всю свою жизнь положил на алтарь служения Руси и благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву.
Попы во все времена славились своим «благочестием», но за власть и деньги готовы порвать любого. Услышав просьбу о финансовой помощи в войне против Орды, митрополит Иона сразу потребовал от Дмитрия Шемяки покориться татарам и их ставленнику Василию II Темному.
На послание Дмитрия Юрьевича с просьбой о помощи против изневоливших страну татар церковные иерархи заявили: «…Татарове во християньстве живут, а то ся чинит все твоего же деля с твоим братом старейшим с великим князем неуправленья, и те слезы християнские вси на тобе же». Мало того, в 1450–1451 годах защитника земли русской Дмитрия Шемяку отлучили от церкви и составили по этому случаю «проклятую грамоту».
Несмотря на предательство церкви и раздававшиеся с церковных амвонов проклятия в его адрес, простой русский народ всячески поддерживал своего освободителя, и до 1453 года Дмитрий Шемяка успешно противостоял объединенной коалиции Василия Темного, татар, Литвы и церковников.
В 1451–1453 годах Господин Великий Новгород признавал Дмитрия Юрьевича великим князем (хотя церковь официально считала великим князем Василия II Темного).
Много новгородских воинов было в войске Дмитрия Юрьевича, и его сила с каждым днем росла.
Чем дольше шла братоубийственная война, тем прочнее становились моральные и политические позиции Дмитрия Шемяки на Руси, поэтому было решено устранить его любым способом.
С благословения митрополита Ионы в июле 1453 года Василий Темный послал дьяка Степана Бородатого «в Новогород с смертным зелием уморити князя Дмитрея». Дьяк Степан передал яд посаднику Исааку Борецкому, который подкупил служившего Дмитрию Юрьевичу повара по прозвищу Поганка, и тот подал князю Дмитрию отравленную курицу.
Таким подлым способом враги русского народа расправились с народным героем Дмитрием Юрьевичем Шемякой, после гибели которого на Руси постепенно были ликвидированы последние вольности, и свободные русские люди окончательно превратились в бессловесных крепостных рабов.
Зная об огромной популярности князя Дмитрия в народе, митрополит Иона запретил поминовение погибшего Дмитрия Юрьевича («положил на него и по смерти негодование, не велел его поминати»).
После подлого убийства Дмитрия Шемяки Василий II ликвидировал почти все мелкие уделы внутри Московского княжества, безжалостно уничтожая всех противников своего правления. Исконные вольности Новгородской земли, Пскова и Вятской земли сначала были серьезно ущемлены, а затем на Руси стало насаждаться крепостничество. По протекции Василия II митрополитом был избран продажный татарский прихвостень епископ Иона (1448 год), которого отказался посвящать в митрополиты константинопольский патриарх. Однако нет худа без добра – именно назначение предателя русского народа на высший церковный пост стало началом независимости Русской православной церкви от Константинопольского патриархата.
27 марта 1462 года Василий II Темный умер от «сухотной» болезни (туберкулеза).
Итогом правления Василия II Темного стало разорение Руси и уничтожение исконных свобод русского человека, но официальная церковная пропаганда сделала из предателя и отравителя «собирателя земель русских», а из народного героя Дмитрия Юрьевича Шемяки врага рода людского.

Конечно, основную массу подробностей правления Василия II Темного я узнал не из разговора с Еремеем, а значительно позже, когда вступил в непримиримую войну за свободу Пскова и Новгорода от порабощения Великим князем Московским Иваном III Васильевичем, но первые зерна возмущения деяниями этой подлой семейки запали в мою душу именно тогда.
К вечеру наш обоз без особых проблем добрался до очередного яма, где мы заночевали в тепле и относительном комфорте.

Глава 12

Степан Бородатый – думный дьяк Разбойной избы Ивана III, начавший свою службу еще у его матери Марии Ярославны, – был простужен, поэтому в приказную избу сегодня не пошел, а отсиживался дома под присмотром жены Марфы Ильиничны. Хотя Степан занимал лишь третий по рангу чин в окружении молодого князя Московского, но влияние на политику княжества оказывал огромное. На этом пожилом коренастом мужчине простоватой внешности держалась служба безопасности Московского княжества – Разбойная изба, а если говорить современным языком, то боярин являлся министром МВД и директором ФСБ в одном флаконе.
Не было на Руси ни одного важного события, в котором не участвовал бы лично Степан Бородатый или его подчиненные. Еще отец Ивана III – Василий II Темный доверял боярину самые щекотливые и кровавые дела, о которых не следует знать посторонним, а тем более говорить о них вслух. Именно Степан организовал отравление главного врага Василия II – Дмитрия Шемяки, непримиримая война с которым длилась долгие годы. Шемяка был очень опасным и опытным врагом, с которым не могли справиться силой оружия объединенные силы Москвы, Орды и Литвы. Даже отлучение от церкви и проклятие митрополита Ионы не отвратило от князя Дмитрия народную любовь и сторонников. Сам князь Иван Юрьевич Патрикеев – воевода Василия II Темного, на кресте поклявшийся привезти Дмитрия Шемяку в Москву в железах, – не смог выполнить крестное целование, а Степан Бородатый устранил врага всего лишь с помощью кошеля с золотом и щепотки мышьяка.
Главу Разбойной избы ненавидели и боялись не только враги московского князя, его сторонились даже члены Боярской думы, стоящие значительно выше его в придворной иерархии. Не то чтобы боярин был кровавым маньяком, просто так распорядилась судьба, и он с молодых лет занимался тайными делами, а со временем ему понравилось вершить людские судьбы.
– Степан, ты зачем это встал с постели? Лекарь тебе лежать велел и настойку от грудной жабы принимать! – услышал он за спиной голос жены.
– Да я все бока отлежал, мочи уже нет! Жар у меня прошел, а эти лекаря заморские и здорового насмерть залечат. Прикажи лучше взвару медового принести да печь протопить погорячее, а то зябко мне что-то.
– Сейчас девкам прикажу, а ты пока шубу накинь или душегрейку надень. Тут к тебе знакомая моя просится, примешь ее или пусть в приказ приходит, когда ты поправишься?
– Кто такая и зачем пришла? – спросил Степан, усаживаясь в кресло у окна.
– Да ты ее знаешь. Боярыня Пелагея Воротынская, в девичестве Ордынцева. Сватьи моей родственница. Ограбили ее, вот она в Москву с ябедой и приехала, а ты заболел, поэтому в приказ и не пошла.
– Эта не та Пелагея Воротынская, про которую княжеский боярин Тимофей Литвин из Рязани писал? Ты вроде сама мне письмо от него читала. Будто на ее усадьбу колпинский боярин Путята с разбойниками напал, а она татей перебила и семью разбойника в полон взяла.
– Она, батюшка, она.
– Так зачем же она в Москву приехала? Вот дура баба! Сидела бы дома, а я к ней с оказией уже людей послал. Ануфрий Беспалый должон был в Верею заехать на обратной дороге и забрать в Разбойную избу семейство боярина Путяты. Ладно, пусть заходит, все одно потом придется с ней разбираться.
Марфа Ильинична вышла из горницы и вскоре вернулась в сопровождении боярыни Пелагеи Воротынской. Пелагея с поклоном перекрестилась на красный угол и поздоровалась с хозяином:
– Здрав будь, батюшка, прости меня грешную, что побеспокоила, когда ты в болезни, но дело мое не терпит отлагательства.
– Да что уж там. Раз уж пришла, садись за стол – в ногах правды нет. Рассказывай, какая у тебя беда случилась, что ты, не дождавшись моих служилых людей, сама в Москву приехала.
– Ограбили меня, батюшка, да едва не убили!
– Так я про это уже знаю из письма княжеского боярина. Ты вроде сама побила супостата боярина Путяту Лопахина и его людей, или я что-то запамятовал?
– Побила, батюшка, как есть всю дружину его побила! Только потом воевода мой Алексашка Томилин меня ограбил и сбежал со всей казною!
– Как – всю дружину? Ты же на княжеский строевой смотр всего полтора десятка холопов необученных привела, а у Лопахина три десятка оружных воинов по реестру, – удивился боярин.
– Не тридцать, а пятьдесят два воина у Путяты было, когда он на мою усадьбу напал! Вот все они прямо под окнами моего терема зараз и полегли! – похвалилась Пелагея.
– Чудеса! И кто этот Илья Муромец, что такую дружину побил? Сколько тогда у тебя воев-то в дружине?
– Два десятка осталось. Шестерых с собой Алексашка, тать окаянный, увел! Вот он меня потом и ограбил, хоть по миру иди!
Ответ Пелагеи озадачил и одновременно заинтересовал главу Разбойной избы. Боярин не был кабинетным начальником и не раз лично участвовал в сражениях, поэтому прекрасно знал, что перебить малыми силами закованную в броню опытную дружину ох как непросто.
– Пелагея, что-то ты крутишь. Быть того не может, чтобы три десятка необученных холопов полсотни опытных бойцов могли порубить. Я Путяту в деле видел, он, может, и разбойник, но вои у него как на подбор, не ровня твоим охламонам.
– Так моя дружина с лопахинской и не рубилась, они разбойников из пищалей постреляли.
– Не смеши меня, баба! Пищаль – баловство для ополчения городского, от которого шуму много, а толку мало. Пищаль полдня заряжать нужно, да и с полсотни шагов из нее в корову не попадешь. Шла бы ты, Пелагея, в Разбойную избу, там оставь свою ябеду стряпчему, а мне недосуг околесицу всякую выслушивать, болею я! – возмутился Степан, поняв, что стал жертвой досужих вымыслов глупой бабы.
– Прости, батюшка, меня, бабу глупую, что обсказать тебе толком не могу, как дело было! Только пищали у моей дружины не простые, а скорострельные. Из этих пищалей можно до шести раз подряд выстрелить!
– Неси! – недоверчиво прищурившись, приказал боярин.
– Что – неси? – не поняла Пелагея.
– Пищаль скорострельную неси! – повысил голос Степан.
Пелагея как ошпаренная выскочила из горницы и через минуту вернулась в сопровождении хромого пожилого воина в тегиляе, который нес в руках странное оружие, абсолютно непохожее на пищаль.
– Вот она, батюшка боярин, пищаль эта скорострельная. Митрофан, обскажи все боярину, а то я в воинских делах не смыслю ничего.
Степан Бородатый внимательно посмотрел в лицо дружинника Пелагеи и неожиданно узнал старого знакомого, с которым полтора десятка лет назад лежал раненый в лекарском шатре после боя с татарами под Рязанью.
– Митрофан, ты в сорок седьмом годе под Рязанью с татарами бился?
– Бился, батюшка боярин, и ранен был стрелой в ногу, после чего прозвание Хромой и получил. Мы тогда вместе с тобой в лекарском шатре лежали.
– Помню! Эх, веселое было дело! Только Божьим промыслом мы тогда отбились, – вспомнил боевое прошлое боярин.
– Да, нахлебались мы кровушки в той сече, как побили ворога, даже и не знаю. Татар на треть больше было.
– Ну тебе не привыкать со многими ворогами биться! Тут боярыня Пелагея рассказывала, как ты полсотни дружинников Путяты Лопахина из пищалей пострелял, – усмехнулся боярин.
– Стар я уже для таких дел, а пострелял татей не я, а воевода боярский Алексашка. Только разговор об этом секретный, не для чужих ушей.
– Марфа, вы с Пелагеей идите на женскую половину, там о своем, о бабьем поговорите. Нам с Митрофаном о делах воинских потолковать нужно с глазу на глаз, – приказал боярин жене.
Пелагея зло зыркнула на Митрофана исподлобья, но послушно вышла из горницы следом за женой хозяина. Когда за женщинами закрылась дверь, боярин приказал Митрофану:
– Рассказывай, что за дела чудные у вас в Верее творятся, только не ври. Если почувствую, что в твоих словах лжа, то сам знаешь, на дыбе и немые разговаривают.
– А я ничего скрывать и не собираюсь. Алексашка мне не кум, не сват и даже не сродственник. У меня своя семья, которая заботы и бережения требует. Что рассказывать, боярин?
– Все!
– Значит, в начале прошлого лета заявился в Верею пришлый плотник, который назвался Алексашкой Томилиным. Остановился он в избе вдовы Прасковеи Копытиной и подрядился колеса тележные делать, как ее муж покойный. Мастером Алексашка оказался рукастым и быстро колесное дело поднял, только непростой он человек, ох непростой.
– Что значит «непростой»? Поясни!
– Странный какой-то. Выговор у него не нашенский, да и в простых вещах путается, словно дите малое.
– Может, подсыл от немцев какой или беглый?
– Да нет, не подсыл, но муж рода не простого. На беглого тоже непохож. Глаз не прячет, знает много вещей книжных, да и держит себя свободно, словно князь.
– А что о себе сказывает?
– Сказался мне сыном псковского боярина Данилы Савватеевича Томилина, который в варяжском плену с семьей сгинул.
– Так Томилины во Пскове в числе самых родовитых бояр! Самозванец? – спросил боярин, знавший по роду службы подноготную всех значимых семей Руси.
– Непонятно. Доказательств у него нет, да он и сам говорит, что брат его отца Кирилл Савватеевич Томилин племянника по-любому не признает, чтобы наследством не делиться. История эта мне доподлинно знакома. Я в те годы во Пскове с дружиной князя Ивана Васильевича Стриги Оболенского на подворье у бояр Томилиных гостевал. Была у меня среди дворни зазноба, от которой я и узнал, что Кирилл Савватеевич брата единокровного из плена выкупать отказался, чтобы наследство его заграбастать. Может, и самозванец Алексашка, но похож он на Кирилла, очень похож. Даже со стороны видно, что они близкие сродственники.
– Как мыслишь, Митрофан, откуда этот Алексашка в Верею пришел и зачем?
– Доподлинно мне планы его неизвестны, но есть у меня догадки по этому поводу. Пришел он на Русь из стран дальних, где долго был начальственным воинским человеком. Сплетники в Верее бают, что он чуть ли не у анпиратора ромейского в охране служил, а когда его срок вышел, то решил Алексашка во Псков вернуться и посчитаться с дядей двоюродным за смерть отца и матери. Однако не все у него по дороге сладилось, то ли в плен Алексашка попал, то ли ограбили его люди лихие, только пришел он в Верею один и без казны. Сдается мне, что Алексашка собирался из Вереи уплыть в Новгород с купцами, но новгородцы меньше гривны за проезд не берут, да и продать могут татарам попутчика, если решат, что дело втихую сладится. Вот он по нужде и занялся колесным промыслом, чтобы деньгу на дорогу подкопить. Однако когда боярыня Пелагея из Москвы с княжеского строевого смотра возвращалась, у ее возка ось обломилась, и прежний боярский тиун Андрей Мытник привез к боярыне Алексашку, чтобы тот возок починил. Андрюха парень был наглый и наехал на Алексашку как на холопа или закупа, ну а тот не стерпел. Мне потом дворня рассказывала, как Алексашка голыми руками всю боярскую дружину отходил, аж сопли во все стороны летели. Мытник, который у Пелагеи был за воеводу и друга сердечного, ночью удрал с казною боярской, а Алексашку боярыня новым воеводой назначила. Думала баба, что, когда в усадьбу вернется, повяжет лиходея, который всю ее дружину побил. Ну не дура ли? Как бы она его повязала? Алексашка сам кого хошь повяжет! Пока боярыня замену Мытнику искала, новый воевода рьяно за дело взялся и стал обучать дружинников ухваткам заморским и огненному бою, про который на Руси даже слыхом не слыхивали. Алексашка собственноручно сделал каждому дружиннику пищаль скорострельную, «дефендером» называемую, из которой шесть раз подряд выпалить можно. Мало того, эту пищаль заново перезарядить проще пареной репы.
– Это, что ли, пищаль скорострельная? – спросил боярин, поднимая со стола «дефендер». – И как она стреляет?
– А никак! Когда Алексашка со своими гвардейцами от Пелагеи уходил, он из пищалей секретные части вынул, и теперь пищаль не страшнее полена! Как этот «дефендер» устроен, я не знаю, меня Алексашка только стрелять научил, а самую секретную часть от пищали, которая капсюль называется, он также с собою увез. Может быть, розмыслы из княжеского Пушечного двора и поймут, как пищаль устроена, только я сомневаюсь, что они повторить ее смогут.
– Что за гвардейцы такие и почему Алексашка Пелагею ограбил и сбежал?
– Гвардейцы – это его старшие дружинники, по-особому обученные воинскому делу. Они для Алексашки как побратимы и готовы друг за дружку головы положить. Если говорить насчет ограбления, то лжа это! Не грабил воевода Пелагею, и не сбежал он, да и не из пугливых Алексашка. Воевода просто забрал, что ему по праву принадлежит, и уехал, когда узнал про предательство боярыни и навет бесчестный. Вся казна боярская Алексашкой в бою взята, и по любому закону половина ему принадлежит. Он боярыню от смерти спас и усадьбу отстоял от разбойников. Я сам, грешным делом, на конюшне в сене сховался, думал, все, если найдут, то зарежут как барана. Правда, думалось мне одно, а вышло совсем по-другому! Алексашка ох как непрост оказался, он намеренно дружину Путяты во двор усадьбы запустил, чтобы тати не разбежались, и разом как мух прихлопнул.
– Какую измену боярыня устроила для Алексашки и с чего это она на своего спасителя озлилась?
– Дурь все это бабская и обида! Алексашка муж видный и обходительный, а песенник какой – закачаешься. Зимой в Верее, как везде водится, девки посиделки устраивают да песни поют и невестятся. Боярыня у нас тоже вдовая, а когда ее друг любезный сбежал, так вообще вся истомилась. Положила Пелагея глаз на Алексашку, да тот ни в какую. Делает вид, что не понимает намеков боярыни, хоть тресни, а тут гусляр ходить повадился на боярские посиделки в усадьбу. Блеет как баран в хлеву, а дурам девкам все одно нравится. Алексашка седмицу терпел этого козла, а затем не выдержал, сделал себе гусли заморские – гитара называется – да так запел, что девки умом тронулись и от томления сердечного на реку топиться стали бегать! Боярыня тоже спать по ночам перестала, а когда в Верею приехал ее сродственник из Москвы, то по его навету написала ябеду в Разбойную избу. Ты своих заплечных дел мастеров лучше меня знаешь, они бы разбираться не стали, а сразу потащили бы парня на дыбу. Алексашка лишь с виду парень простой и доверчивый, а так себе на уме, и что в усадьбе творится, знал доподлинно! Боярыня ябеду только писать закончила, как верные люди ему об этом донесли. Узнав о лживом навете, Алексашка разобиделся и сразу в бега собрался. Забрал воевода у боярыни свою долю казны, лошадей, оружие и уехал из Вереи то ли в Москву, то ли в Рязань. Вот, собственно, и все, что я знаю.
– Ой ли? Митрофан, я не первый день на свете живу, и разбираться с разбойными делами мне еще покойный князь Василий доверил. Ни в жизнь я не поверю, что без тебя в этом деле обошлось. Больно ты об Алексашке заботишься и хвалишь этого татя! Есть у меня большое подозрение, что это ты самозванцу про боярскую ябеду рассказал. С твоей помощью разбойник от допроса сбежал и увез с собой тайну скорострельной пищали. Придется тебя, Митрофан, на дыбе допросить с пристрастием, не обессудь – служба!
– Эх, боярин, я все тебе как на духу поведал, а ты из меня жилы тянуть решил! Я твоих людей от смерти спас и не дал крови пролиться. Алексашка воев твоих запросто положит и станет великому князю Московскому кровным врагом, а с таким человеком дружить надо, а не воевать! Две сотни стрельцов со скорострельными пищалями тысячную дружину кованой рати с коней ссадят, как помелом кошку с забора, – обиженно ответил старый воин.
– Ты, Митрофан, сироту несчастную из себя не строй, на дыбу тебя никто сразу не потянет, но посидеть маленько в остроге придется! Дело с пищалями скорострельными особого пригляда требует. Если врагам великого князя пищали эти достанутся, то не сносить мне головы! Поэтому всех, кто в это дело посвящен, мне придется от посторонних глаз убрать, пока мы Алексашку твоего не перехватим и в Москву не привезем!
Боярин позвонил в колокольчик, и через мгновение в горницу вошли два здоровенных холопа с бандитскими рожами.
– Прошка, отправь в приказ человека, пусть Кузьма Татарин немедля свою полусотню в поход готовит. Авдею Плешивому передай, чтобы он освободил в остроге три комнаты почище для гостей дорогих. Дьяка Евлампия и Мизюрю спешно ко мне! Одна нога здесь, другая там!
Один из холопов поклонился и тенью выскользнул за дверь, а другой, сделав стойку как охотничий пес, ждал приказа хозяина.
– Щербатый, поднимай своих бездельников с печи, берите боярыню, что ко мне приходила, под белы руки и в острог к Авдею. Обид боярыне не чинить и без баловства, а то знаю я вас. Людей боярыни тоже повязать и в острог! Сделать дело по-тихому и без крови. Все необычное оружие, что у них найдете, в сундук и под печать. Этого тоже в острог, но держать отдельно. Они мне все живыми и здоровыми нужны, если что – с тебя спрошу! Понял?
– Да, боярин! Все в точности исполню! – ответил холоп и, выглянув за дверь, позвал подручных, которые вывели из горницы Митрофана Хромого.
Боярин остался один и, снова усевшись в кресло у окна, задумался.
Служилые люди московской Разбойной избы не зря ели свой хлеб, каждый дьяк и городовой боярин знали свой маневр, а потому действовали без мелочной опеки со стороны начальства. Служилые люди в приказ подбирались под строгим контролем Степана Бородатого, который лично знал каждого подчиненного, при этом на дух не переносил лизоблюдов и дураков. Боярину хорошо было известно по собственному опыту, что смышленому сотруднику не нужно все разжевывать, а достаточно просто поставить задачу и проконтролировать результат, что в разы повышало эффективность работы. За Разбойной избой числилось меньше сотни штатных сотрудников, но паутина тайной службы московского князя опутывала всю Русь, и даже в Орде у Степана Бородатого имелись свои глаза и уши. Поэтому уже к полудню по Рязанской дороге в сторону Вереи вылетела на рысях полусотня дружинников, которой была поставлена задача отыскать след отряда Алексашки Томилина и по возможности доставить оного в Москву. Сотник Кузьма Татарин получил строгий приказ действовать тайно и до крови дело не доводить, потому что Алексашка Томилин нужен главе Разбойной избы живым и здоровым.
После полудня в усадьбу Степана Бородатого посыльные доставили из Пушечного двора двух розмыслов, которым боярин показал отобранные у дружинников боярыни Воротынской скорострельные пищали. Выслушав объяснения боярина, розмыслы поначалу отнеслись к лежащим перед ними пищалям весьма скептически, но вскоре, угрюмо насупившись, стали задавать многочисленные вопросы, на которые у боярина ответов не было. Чтобы не терять времени попусту, в горницу привели арестованного десятника Пелагеи, который ответил на часть вопросов оружейников. Однако эти ответы не обрадовали розмыслов, а только подпортили им и без того невеселое настроение.
Когда вопросы у розмыслов закончились, Степан Бородатый пристально посмотрел на раздосадованных специалистов и спросил:
– Что скажете, гости дорогие? Хороши пищали или баловство все это? Сумеете таких пищалей наделать для княжеской дружины?
Приглашенные на экспертизу специалисты немного помялись, но затем старший по возрасту ответил:
– Пищали сделаны из плохого железа и долго не прослужат. Если из них часто стрелять, то вскоре стволы раздует и порвет. Правда, придумана пищаль очень толково, однако мастер нам неведом. В оружии не хватает самых важных деталей, без которых пищаль к бою негодна. В общих чертах можно понять, как все это работает, но без главного секрета нам не разобраться. Хуже всего то, что, даже если мы получим пищаль в целости, и тогда толку все равно не будет!
– Как это так? Или вы мастера криворукие, что такую безделицу сделать не сможете? На этих пищалях не отделки тонкой, ни серебрения с позолотой нет, так, железка железкой! – удивился Степан.
– Не в этом дело, боярин. Одну пищаль мы легко сделаем, и позолотим, и отполируем, но много таких пищалей сделать не сможем! Хитрость тут не в отделке, а в том, что все части в пищалях скорострельных полностью одинаковые. Ты не смотри на то, что они вроде грубо сделаны, но главные части пищалей выделаны с такой точностью, что нам не под силу! Если все пищали разобрать и детали перемешать, то можно любую пищаль без подгонки снова собрать, и она стрелять будет. Патроны, в которые порох и пули заложены, будто близнецы единоутробные, не отличить! Не может никто из наших мастеров так работать, а для долгого боя таких патронов многие тыщи нужны. Если каждый патрон под пищаль подгонять, то выстрел из нее золотым выйдет. Эх, знать бы мастера, сумевшего такое измыслить, а главное – изготовить. Даже я на старости лет к тому мастеру в подмастерья попросился бы, только за одну науку день и ночь работал бы, да еще и приплачивал! – в сердцах махнул рукой седой розмысл.
После ухода розмыслов Степан Бородатый, несмотря на болезнь, засиделся в горнице до поздней ночи. Дело о скорострельных пищалях не терпело промедления, поэтому пришлось лично принимать посыльных с докладами и обсуждать с подчиненными планы поимки Алексашки Томилина. К полуночи план операции в основных чертах был готов, и агентам Степана Бородатого в Новгороде и Пскове были написаны послания со строжайшим предписанием любой ценой найти беглого воеводу и срочно сообщить об этом в Москву.

Глава 13

В тот день, когда в Москве боярин Степан Бородатый узнал о существовании Алексашки Томилина, обоз купца Еремея Ушкуйника приблизился к заставе на границе Волоцкого и Тверского княжеств. Неподалеку от дороги стоял небольшой деревянный острог, где таможенный пристав тверского князя взял с обоза въездную пошлину и выдал Еремею подорожный ярлык, после чего мы отправились дальше. В Тверь заезжать Еремей не собирался, поэтому наш обоз направился по объездной дороге в сторону Торжка, где начинались земли Великого Новгорода.
Я даже не подозревал о происходящих в Москве событиях и тихо посапывал во сне, закутавшись в извозчичий тулуп. Однако насладиться безмятежными снами из прошлой жизни мне не удалось, потому что меня разбудил голос Еремея, решившего составить мне компанию.
– Не спи, замерзнешь! Давай лучше потолкуем о делах наших скорбных, – окликнул меня купец.
– Еремей, у тебя что, шило в одном месте колет? Совести у тебя нет, я только задремал, а ты в ухо орешь, – обиженно произнес я, выныривая из сладкой дремы.
– Спать ночью нужно, а нам с тобой о деле надо потолковать, пока есть возможность. В ближайшем яме спокойно поговорить не дадут, ушей посторонних много, а в Торжке я по делам отойду. Будь добр, просвети меня, что ты в Новгороде делать надумал и где остановишься?
– Пока не решил. Я в Новгороде никогда не был, придется на месте разбираться, что к чему. До лета как-нибудь доживем, а там уже решим, что делать.
– А давай ко мне на подворье со своими воями на постой иди, зачем тебе лишнюю деньгу тратить? Я с вас много не возьму, а как вода сойдет, вместе с ганзейскими купцами в Любек с товаром поплывем. У моего брата торговое подворье в Любеке имеется, там с хорошим прибытком расторговаться можно. Ты нам охрану обеспечишь, а мы тебя не обидим. Если удача нас не оставит, то по осени на нашем конце подворье выкупишь и обоснуешься. Чужаку в Новгороде непросто прижиться, а с нашей помощью через пару годов за своего станешь. Пока тебя как торгового гостя запишем, есть у меня знакомцы среди нужных людей, ну а потом сам решишь, как дальше быть. Ты вроде псковский, так что тебя можно и в горожане или даже в житьи люди записать. Правда, грамоту церковную из Пскова в подтверждение твоего рождения нужно добыть. Ну а если все удачно сложится, то оженим тебя на девице справной и с приданым богатым, а тогда хоть в сотники, хоть в тысяцкие, хоть в посадники новгородские подавайся! – рассмеялся Еремей.
– Спасибо за приглашение. Я, конечно, не против, но только сначала условия обговорить нужно, чтобы потом не было недоразумений. Мы люди свободные и в холопы ни к кому не пойдем, поэтому давай сразу договоримся об оплате за постой до лета, а там видно будет.
Так разговор из шутливого постепенно перерос в деловой, и вскоре мы пришли к соглашению. Еремей, видимо, имел на меня особые виды, поэтому плату назначил чисто символическую и передал нам под жилье дом с амбаром недалеко от пристани на Славенском конце. Как я потом узнал, район был не совсем благополучным, а подворье находилось на спорной территории. Поселив нас на этом подворье, Еремей убил сразу двух зайцев – получил плату за усадьбу, которую не мог сдавать в аренду, а заодно и бесплатную охрану для спорной собственности. Решив вопрос с проживанием, мы договорились, что Еремей представит меня в Новгороде своим дальним родственником из Пскова, который надумал переехать на жительство в Новгород. Таким способом мы обрубали концы, которые могли нас связать с побоищем у Волока Ламского, и на время обезопасили себя от ненужных вопросов.
Пока мы обговаривали с Еремеем вопросы нашей с ребятами легализации в Новгороде, обоз подъехал к яму, где мы провели последнюю ночь на тверских землях.
На постоялом дворе купец договорился с коллегами по торговому бизнесу, и наш обоз пристроился в хвост к большому купеческому каравану рязанцев, направлявшемуся в Новгород. Рязанских купцов сопровождал отряд наемников, поэтому мы без помех добрались до Нового Торга, называемого в народе Торжком.
Торжок расположен на берегу реки Тверца, впадающей в Волгу в Твери, поэтому полностью контролирует водный путь, ведущий к Новгороду. Крепостные стены и валы Торжка весьма впечатляли и внешне не уступали стенам Московского Кремля.
Торжок являлся крупным торговым центром на пути из Западной Европы в бассейн Волги и Каспия, поэтому большой торг, раскинувшийся на берегу реки под стенами какого-то монастыря, гудел как растревоженный улей. Еремей неоднократно бывал в этих местах, и проблем с поиском постоялого двора у нас не возникло. Пока наш обоз устраивался на постой, начало темнеть, поэтому поход на торг было решено отложить на завтра. Еремей умотал куда-то по делам, а я со своими гвардейцами отправился в баню, чтобы смыть с себя дорожную грязь, а заодно и усталость. Баня на постоялом дворе топилась по-белому, и нам впервые удалось вымыться в комфортных условиях, что позволило привести в порядок свой внешний вид, а то моя гвардия все больше начинала походить на бандитов с большой дороги.
Грязную дорожную одежду мы отдали в стирку и починку, а сами, одевшись во все чистое, отправились ужинать в трактир при постоялом дворе. По сравнению с харчевнями в придорожных ямах это заведение местного общепита казалось настоящим рестораном с чисто выскобленными столами и лавками, с вышколенной прислугой. Правда, цены, взимаемые за качественный сервис, кусались, но я решил не жадничать и отдохнуть со своей дружиной по полной программе. Деньги можно заработать, а гвардейцы – мои соратники и друзья, поэтому они имели право не только на ратный труд, но и на достойный отдых.
Мы оккупировали отдельный стол в дальнем углу зала, на середину которого я торжественно водрузил последнюю баклажку с настоянным на травах самогоном, а Дмитрий Молчун сделал заказ шустрому половому в расшитой рубахе. Парень не раз бывал со своим отцом в Рязани, где посещал подобные заведения, поэтому лучше всех разбирался в этих вопросах. Пока готовилось горячее, нам принесли холодец, соленые огурцы и квашеную капусту, буженину, сыр и сырокопченую оленину. Если верить рассказам Еремея, то на этом постоялом дворе гарантировалась безопасность постояльцев, а также сохранность их имущества, поэтому можно было спокойно расслабляться. Отдыхали мы в узком кругу, так как извозчики Еремея рылом не вышли, чтобы посещать подобные заведения, и проводили досуг по собственному плану в какой-то забегаловке попроще.
Первая стопка под хорошую закуску проскочила в горло как вода, а между первой и второй промежуток небольшой. Самогон легко снял стресс, накопившийся после дорожных приключений, и мне быстро захорошело. Уже через полчаса жизнь в Древней Руси уже не казалась мне такой уж пропащей и безысходной, и настроение резко улучшилось. Мои гвардейцы, приняв на грудь по паре стопок напитка из будущего, тоже зацвели, как ромашки на лугу, беседа за столом стала домашней и непринужденной. Последний раз я так хорошо сидел только в прошлой жизни перед посадкой на зону, а потому блаженно улыбался, слушая разговоры за столом.
Постепенно трактир заполнился посетителями, среди которых встречались даже иностранцы, а затем, чтобы публика не скучала, началась культурная программа. В противоположном от нашего стола углу, рядом с прилавком, заменяющим барную стойку, за которой восседал хозяин заведения, появился гусляр с двумя дудочниками, который довольно приятным голосом запел знакомую мне былину про князя Ингваря. Пел гусляр вполне достойно, но невольные ассоциации с его коллегой из Вереи подпортили впечатление. К счастью, певец вскоре сменил репертуар и запел песню о битве Дмитрия Донского с татарами. Песня, видимо, была местным патриотическим хитом и вызвала у присутствующих бурные восторги, после чего стоящая рядом с исполнителем миска для пожертвований стала наполняться мелочью. Я тоже решил поддержать работников искусства материально и одарил гусляра со товарищи целой куной.
Мои бойцы, уяснив благодушное настроение начальства, тоже перестали сдерживать эмоции, и застолье начало набирать обороты. Через некоторое время обычно стеснительный Мефодий Расстрига не выдержал и попросил:
– Спой, командир, про воеводу, пусть знают наших!
Я уже находился в хорошем подпитии, а следовательно, в лирическом настроении, поэтому не стал отказываться. Пока два скомороха лихо выписывали ногами кренделя под веселую мелодию, Мефодий шустро сгонял в наш номер за гитарой. Я настроил инструмент, после чего братья Лютые потолковали со скоморохами за жизнь и дали мне отмашку, что хозяева сцены не в претензии и можно начинать выступление. Еще со времен зимних посиделок в Верее у меня были заготовлены несколько адаптированных под нынешние реалии текстов песен, поэтому я, прокашлявшись, взял несколько аккордов и запел:

Как на берег Дона в поле у Непрядвы,
Вывел князь московский сорок тысяч лошадей.
И покрылся берег, и покрылось поле
Сотнями порубанных, пострелянных людей.
Любо, братцы, любо,
Любо, братцы, жить!
С нашим воеводой не приходится тужить!..

Тишина, воцарившаяся в зале, на этот раз меня не особо удивила, потому что мне уже приходилось сталкиваться с подобной реакцией на песни из будущего. Однако рев благодарных слушателей, который затем раздался, меня буквально оглушил. Бешеная популярность тоже имеет свои минусы, потому что все присутствующие пожелали лично меня обнять или хотя бы похлопать по плечу. Бурно восторгаясь моими талантами, поклонники фактически выбили из меня душу и едва не задушили в объятиях. К счастью, гвардейцы быстро отбили меня у разбушевавшейся публики и не дали погибнуть во цвете лет. Пока я переводил дух, Павел Сирота залез на лавку и потребовал от присутствующих демонстрировать свои восторги в твердой валюте, а не рвать на куски его любимого командира. После этого заявления благодарные слушатели буквально засыпали наш стол серебром и настойчиво потребовали продолжения концерта.
Деваться было некуда, и я, накатив очередную стопку самогона, выдал вторую песню на патриотическую тематику, которая имелась в моем репертуаре:

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С татарской силой темною,
С проклятою Ордой.

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна, —
Идет война народная,
Священная война!..

Реакция на вторую песню оказалась абсолютно неожиданной, а если выразиться точнее, то неадекватной. После продолжительных восторженных воплей зрители зачем-то накостыляли по шеям двум купцам восточной наружности, которые никакого отношения к татарам не имели и вообще были не при делах. К счастью, служба безопасности трактира сработала как положено, и вышибалы заведения вывели попавших под раздачу купцов через черный ход. Несколько особо возбужденных индивидуумов потребовали от присутствующих немедленного похода на Казань, почему-то со мной во главе. Желание штурмовать Казань у меня полностью отсутствовало, поэтому я произнес тост во славу русского оружия, после чего сменил репертуар и спел песню «Ехал на ярмарку ухарь-купец», а затем «Шумел камыш, деревья гнулись».
Народ довольно быстро раздумал штурмовать Казань, и концерт, совмещенный с пьянкой, продолжился. Что происходило потом, я помню только местами, потому что хмельной мед лег на самогон и мозги фактически отключились. Как говорится, Остапа понесло, поэтому La Camisa Negra  («Черная рубашка»), исполняемая Juanes, и битловский Yesterday  были лишь малой толикой тех шедевров мировой эстрады двадцатого и двадцать первого веков, которые обрушились на неподготовленных слушателей. Как потом я узнал, особливо понравились народу «Снегири» Трофима и «Березовый сок» Ножкина, которые исполнялись на бис по нескольку раз.
Однако обласканный благодарной публикой певец узнал о своей бешеной популярности только после полудня следующего дня, когда с дикой головной болью проснулся в своей комнате. К счастью, подчиненные позаботились о надорвавшемся на гастролях командире, и возле лавки, на которой лежало мое бренное тело, стоял кувшин с хмельным квасом для опохмелки. Приведя организм в относительную норму, я решил умыться и, охая, выполз из комнаты.
Возле двери в обнимку с «дефендером» храпел мой телохранитель Павел Сирота, но стоило скрипнуть двери, как парень мгновенно проснулся.
– Где остальные? – спросил я горе-часового.
– Спят без задних ног, внизу в светелке.
– Все живы? А то я толком ничего не помню.
– Да, погуляли мы знатно! А ты, командир, всех удивил! Всю ночь до утра песни пел, и ни в одном глазу! Правда, заснул под утро как убитый, и пришлось нам тебя на руках нести. В каких это странах так лихо хмельное пить умеют? Ты за ночь больше выхлебал, чем загнанная лошадь воды зараз выпивает. Сам бы не видел – ни в жизнь не поверил бы, что человек столько выпить может и не помереть!
– Какие твои годы, еще научишься. Чего я еще вчера учудил? Обоз наш не пропил и в закупы вас ни к кому не продал?
– Да нет вроде. Правда, я сам, что поутру было, плохо помню, но тогда уже в трактир Еремей из города вернулся. Я только казну сторожил, чтобы не утащили!
– Какую казну?
– Да ты своими песнями из торговых гостей полпуда серебра вытряс, а немцы, которые к полуночи заявились, с тобой за песни золотом рассчитались! Гишпанец так тот вообще едва не зарезался, когда ты про какой-то амор запел, други евонные еле кинжал отобрали. Правда, он к тому времени уже пьяный в лоскуты был, но скулил уж больно жалобно.
– Буди гвардию, пойдем перекусим в трактир, а то что-то жрать охота.
– Командир, лучше давай я сбегаю и сюда принесу чего-нибудь поесть. Тебя толпа народу почитай с самого утра возле трактира дожидается, я давеча едва отсюдова ходоков во двор выгнал.
– Что за ходоки такие нарисовались? – удивился я.
– Да это Расстрига спьяну расстарался, оглоблю ему в дышло! Когда тебя спать унесли, он вещать начал как юродивый, вот и напроповедовал! Теперь народ ждет, когда ты в ополчение воев набирать станешь, чтобы на Казань идти.
– Да вы что там, совсем рехнулись?! Какая, на хрен, Казань?! – оторопел я, услышав неожиданное известие.
– Так и я говорю, что до лета подождать нужно, а Расстрига: «Сейчас пойдем, пока нас не ждут»!
– Бегом гони всех сюда! – приказал я Сироте. – Разбираться будем, что вы там еще учудили! Мать моя женщина, и за что только мне все это? – схватившись за больную голову, простонал я, вернувшись в свою комнату.
Минут через десять страдающая от похмелья и сильно помятая гвардия явилась пред мои очи, и я приступил к разбору полетов.
Сначала у меня было большое желание пришибить Расстригу, который, по словам Сироты, затеял всю эту катавасию с казанским походом, но в процессе расследования выяснилось, что и у меня рыльце в пушку. Постепенно с помощью вопросов и ответов мне удалось восстановить хронологию событий вчерашнего банкета, и я понял, что попал не по-детски.
Оказалось, что в антракте концерта я сцепился с каким-то монахом, заявившимся в трактир собирать пожертвования на реставрацию храма Гроба Господня в Иерусалиме. Поначалу я в коммерцию монаха не вмешивался, но когда тот начал торговать в розницу гвоздями, которыми якобы был распят на кресте Иисус, то не выдержал такой борзости и поколотил божьего человека. Монах завыл как потерпевший и проклял меня за то, что я поднял руку на паломника ко Гробу Господа нашего, а по нынешним временам такой индивидуум считался чуть ли не святым. Народ возмутился подобным святотатством, и в трактире запахло жареным.
Быстро сообразив, что наша компания может легко огрести люлей за нападение на служителя церкви, я попытался взять ситуацию под контроль и заявил, что сам лично бывал в Иерусалиме, а монах врет как сивый мерин. Среди посетителей мгновенно нашлись добровольные арбитры в завязавшемся религиозном диспуте, и началось шоу «Что? Где? Когда?».
После нескольких заданных мною наводящих вопросов быстро выяснилось, что монах никакого понятия не имеет о расположении библейских мест на Святой земле, и симпатии зрителей стали склоняться на мою сторону. Поняв, что прокололся, монах начал юлить и плеваться, за что был нещадно бит посетителями и с позором выброшен из трактира. Однако этот урод оказался послушником местного Борисоглебского монастыря, а избиение божьего человека считалось серьезным преступлением и грозило выйти нам боком.
На этом мне нужно было остановиться и делать ноги, однако хмель сильно ударил в голову, что негативно сказалось на моих мыслительных способностях. Я зачем-то продемонстрировал всем присутствующим нательный крестик и крестик паломника, которые купил в Иерусалиме и собственноручно освятил на Камне миропомазания, после чего понес какую-то ахинею. Как рассказали гвардейцы, я залез на стол, как Ленин на броневик, и призвал русский народ положить жизни на алтарь отечества, чтобы скинуть ненавистное татарское иго.
Вскоре после этого выступления я вырубился, и меня с почестями унесли в опочивальню, а на трибуну залез Расстрига. У парня из-за моих выкрутасов совсем снесло крышу, и он заявил, что ему было видение и я послан Господом на Русь, чтобы освободить ее от татарского ига, и начал запись добровольцев в ополчение.
Как только я понял, во что мы по пьяни вляпались, то сразу приказал гвардейцам по-быстрому собирать манатки и сматываться из Торжка. Однако сбежать нам не удалось, потому что в самый разгар сборов на постоялый двор прибыл сам настоятель Борисоглебского монастыря архимандрит Симеон с прихлебателями и охраной. Не то чтобы я персонально удостоился такой великой чести, просто архимандрит проезжал мимо постоялого двора, а избитый мною монах бросился под копыта лошадей возка Симеона и обратился к нему с жалобой, чтобы поквитаться с его обидчиками. Охрана вломилась на постоялый двор, и меня вывели пред ясны очи архимандрита.
– Это ты, богохульник, посмел поднять руку на божьего человека? – сразу наехал на меня Симеон.
В это мгновение решалась моя судьба, поэтому страх, захвативший душу, мгновенно испарился, как это обычно случалось у меня перед боем. Начать каяться – сразу проявить слабость, а значит, проиграть, поэтому я мгновенно перешел в атаку:
– Этот приспешник дьявола божий человек? Если бы не одеяние монаха на этом псе смердящем, то я до смерти прибил бы богохульника и самозванца! В Иерусалиме он был! Да он в храме Господнем, наверное, ни разу не появлялся и в грехах не каялся, как подобает рабу божьему! Бог мне свидетель, этот безбожник, словно схизматик, погрязший в скверне, торговал в кабаке на развес гвоздями, якобы снятыми с креста Иисуса! Я, как истинный христианин, не смог стерпеть такого святотатства и вышвырнул его вон!
Услышав мою отповедь, архимандрит аж присел и, зашипев словно змий-искуситель, спросил у проштрафившегося монаха:
– Это правда?
– Батюшка, прости меня грешного! Я только ради дела богоугодного такое сказал, чтобы пожертвований больше собрать! – завыл монах, бросившись в ноги Симеону.
– В железа его! В темную, на хлеб и воду! Надо же чего удумал! – возмущенно закричал архимандрит и пнул монашка посохом.
Два охранника шустро скрутили провинившегося и уволокли с глаз долой, после чего Симеон повернулся ко мне и спросил:
– А ты, значит, был на Святой земле и в храме Гроба Господня?
– Был, батюшка, – ответил я без промедления, прекрасно понимая, что обратной дороги нет.
– Был, значит? Брат Климентий, поспрошай сего раба божьего, сдается мне, что он тоже лжет, как и Евстафий!
От свиты архимандрита отделился седой дедок греческой наружности и, надменно выпятив нижнюю губу, начал допрашивать меня, что я видел в Иерусалиме и какой храм где находится. Похоже, дедок в Святой земле был очень давно и сам многое подзабыл, а я от испуга вспомнил даже мельчайшие подробности экскурсии по Иерусалиму. Когда получасовой допрос был закончен, Климентий уверенно доложил Симеону:
– Был, батюшка, сей муж в Святой земле и посетил все храмы Господа нашего, даже те, где мне побывать не довелось.
На этом неприятный инцидент с монахом был исчерпан, и архимандрит в сопровождении своей свиты степенно удалился с территории постоялого двора. Никаких извинений за необоснованный наезд мне, конечно, не принесли, но я и так был рад до безобразия, что все закончилось без мордобития и кровопролития.
Казалось, можно было расслабиться и не пороть горячку, но я не собирался больше играть с судьбой в орлянку и приказал гвардейцам продолжить сборы в дорогу. За этим занятием нас застал Еремей, вернувшийся с торга.
Купец сразу спросил, какая муха меня укусила и почему это мы решили срочно уезжать из города. Я рассказал Еремею о визите архимандрита, и он согласился со мной, что от попов лучше держаться подальше. Поговорив с купцом, я немного успокоился и отложил бегство до утра. За совместным обедом мы с Еремеем обсудили, где встретимся в Новгороде, после чего он снова ушел в город по делам, а я занялся разборками с толпой добровольцев, решивших идти со мною на Казань.
Гнуть пальцы по пьяни просто, но потом разгибать их приходится с болью и скрипом. Полторы сотни человек пришли записываться в мое ополчение, и с каждым добровольцем мне пришлось переговорить с глазу на глаз. Отказывать таким людям было подло, поэтому я сделал вид, что одобряю их душевный порыв. Однако в дальнейшей беседе я разъяснял добровольцам, что такие дела не делают наспех и требуется тщательная подготовка. Мол, Орда враг серьезный, и голыми руками татар не взять, а потому потребовал от спасителей отечества учиться военному делу настоящим образом и быть готовыми отправиться в поход бронно и оружно по первому зову.
Врал я самозабвенно, не хуже Остапа Бендера, и к вечеру каждый доброволец получил необходимые инструкции по конспирации, а также строгий приказ держать язык за зубами. Господи, если бы я только знал, на что в тот день подписался, то бросил бы все к чертовой матери и драпанул куда глаза глядят!
После ужина я расплатился за постой и сразу завалился спать, а с третьими петухами наш обоз отправился в сторону Вышневолоцкого яма.

Глава 14

Проведя двое суток в дороге, 10 марта 1463 года мы без особых приключений добрались до Вышневолоцкого яма. Погода стояла довольно теплая, и сугробы под яркими лучами весеннего солнца начали быстро съеживаться, а на льду рек, по руслам которых в основном двигался обоз, появились первые промоины. Нам удалось беспрепятственно покинуть Торжок, но не все прошло так гладко, как я надеялся. Около полудня нас нагнали сани концертной бригады скоморохов, выступавшей в трактире в ту злосчастную ночь, когда я по пьяни пообещал взять Казань, а Расстрига организовал запись добровольцев в ополчение.
Рулил творческим коллективом гусляр по прозвищу Садко, который даже не подозревал, что это имя переживет века. На самом деле гусляра звали Евлампием, но прозвище Садко давно заменило ему имя, и он даже перестал на него откликаться. Как потом я узнал, Садко – герой нескольких былин Обонежской пятины и довольно популярный персонаж различных сказаний и побасенок, чем-то схожий с поручиком Ржевским из моего времени. На богатого гостя из фильма конопатый Садко похож не был, но парень оказался истинным служителем Мельпомены и прицепился к нам словно клещ, почему-то решив, что моя ватага – это бродячий театр.
Я очень разочаровал Садко, объяснив ему, что он обознался и мы обычные охранники купеческих караванов, а пение для меня просто хобби. Однако отделаться от настырного парня не было никакой возможности, и его сани влились в наш обоз. Правда, я поставил скоморохам условие, что мы едем вместе только до Вышневолоцкого яма, но судьба распорядилась по-своему.
Помимо гусляра Садко в ватагу скоморохов входили два брата-акробата Тимофей и Лукьян, а также кривой на левый глаз мужичок по прозвищу Шпынь. Появление нежелательных попутчиков довольно серьезно подпортило мне настроение, но на постоялом дворе, где мы заночевали, поджидал еще один неприятный сюрприз, который взбесил меня до безобразия.
Когда последние сани обоза въезжали за ограду постоялого двора, я случайно заметил, что из-под сена, лежащего на этих санях, торчит человеческая нога, обутая в стоптанный лапоть. Мои гвардейцы давно ходили в унтах или трофейных сапогах, поэтому непонятный лапоть сразу привлек внимание. Я разбросал сено ногой и вытащил из саней спрятавшегося в них зайца. Безбилетным пассажиром оказалась молодая девка в потрепанном зипуне с замотанной в рваный платок головой.
Поверить в то, что девица ехала в санях Акинфия Лесовика без его ведома, мог только полный идиот, поэтому я сразу выписал Акинфию здоровенного пинка за самовольство. Видимо, мое панибратство с личным составом окончательно подорвало дисциплину среди гвардейцев, если в обозе стали появляться незарегистрированные пассажиры.
К счастью для провинившегося, он оказался шустрее меня, поэтому я не смог его поймать, когда он бросился в бега. Так как Акинфий смылся, мне пришлось отложить расправу над ним и заняться допросом девицы. Во время дознания выяснилось, что нежданной попутчице четырнадцать лет, зовут ее Машкой, а родом она из Твери. Родной отец Марии оказался подлой тварью и горьким пьяницей, который, чтобы залить свою глотку брагой, продал родную дочь заезжим купцам из Астрахани.
В Торжке во время заварушки в трактире, где расейские патриоты навешали по шеям астраханским купцам, девчонка, воспользовавшись удобным моментом, сбежала от побитых хозяев и затаилась на конюшне. Акинфий Лесовик пожалел сироту и спрятал беглянку в своих санях перед нашим отъездом. По действующим на Руси законам я был обязан вернуть Машку ее хозяевам, но совершить такой поступок мне не позволила совесть.
В принципе я успел наворотить таких дел, что укрывательство беглой рабы весьма незначительный факт в моей преступной биографии, а потому я махнул на Машку рукой и отправился договариваться о ночлеге. Увы, но на этот раз нам не повезло с постоем и свободной комнаты в гостиной избе не оказалось. По этой причине моей гвардии пришлось заночевать под навесом для лошадей, что еще больше испортило и без того гнусное настроение.
Сегодняшний день явно не задался, но, наверное, в моей душе что-то перегорело, и я не стал устраивать разноса своим подчиненным. Посчитав, что утро вечера мудренее, я наскоро перекусил всухомятку и завалился спать, закутавшись в тулуп, а гвардейцы о чем-то долго шушукались у коновязи. Видимо, народ с тревогой ожидал заслуженного нагоняя, но, когда его не последовало, перепугался не на шутку. Вслушиваться в разговор подчиненных я не стал, потому что в тот момент мне было все по барабану, и вскоре заснул.
Утром меня разбудило чье-то тихое покашливание. Открыв глаза, я увидел своих бойцов, выстроившихся в ряд перед санями.
– Что за митинг спозаранку? – спросил я собравшихся.
Заграничное слово «митинг» мои гвардейцы уже знали, а потому Дмитрий Молчун не стал задавать вопросов и, теребя в руках шапку, ответил:
– Командир, виноваты мы перед тобой. Прости нас, дураков, за самовольство и за то, что сразу не доложили тебе про Машку. Богом клянусь, не хотели мы этого, бес попутал. Акинфия мы уже сами поучили за дурость, и общество просит не выгонять его из дружины. Больше такого не повторится. Что с Машкой делать, мы теперь и сами не знаем, но бросать ее в дороге тоже негоже, сгинет девка. Может, довезем ее до Новгорода, а там Акинфий пускай с ней сам разбирается или идет вместе с ней куда глаза глядят?
– Где Акинфий? Машку тоже сюда ведите, – велел я, садясь в санях.
Из-за спин гвардейцев, понурив головы, вышли вперед виновники вчерашнего происшествия. Если судить по заплывшим от синяков глазам и распухшей щеке, то «общество» с Лесовиком побеседовало весьма строго, и парень наверняка раскаивался в содеянном. Зареванная Машка вообще производила впечатление самого несчастного на Земле существа, которому оставалось жить на белом свете только до разговора со мной.
– Акинфий, ты осознал свою вину? – спросил я.
– Осознал, – потерянным голосом ответил парень.
– Казнить тебя я не буду, выгонять тоже. Да и куда ты пойдешь? Только Машка теперь на тебе. За все ее бабские выкрутасы головой ответишь! Будем считать, что сестра она тебе единокровная. Или ты на ней жениться надумал?
– Нет!!! – испуганно ответил боец.
– Что – нет?
– Пусть сестра будет! Рано мне жениться, да и не знаю я ее толком.
– Ну вот, приехали! Когда ты ее в санях своих прятал и наши головы под топор подводил, не думал, а как жениться на девке, так уже и не знаешь ее! Теперь понял, чего ты учудил?
– Понял, – просипел Акинфий.
– С тобой все понятно, а теперь с тобой, Машка, разберемся, – заявил я, грозно взглянув на перепуганную до смерти девчонку. – У тебя есть куда податься?
– Нет у меня никого. Мать в прошлом годе померла. Братец Димитрий летом ушел из дому куда глаза глядят и сгинул. Отец родный хотел меня на позор продавать, а когда я отказалась, побил и купцам продал. Некуда мне идти, не выгоняйте меня, Христом Богом молю! – заскулила Машка побитой собачонкой, размазывая по грязным щекам текущие из глаз слезы.
Александр Томилин много чего в жизни повидал и сам горя нахлебался, – мама не горюй, но вид стоящего на последней грани забитого существа рвал душу на куски, поэтому я обреченно вздохнул и сказал:
– Оставайся, но с одним условием. Подол перед моими воями не задирать, а если кто полезет, то сразу докладывать мне! Промолчишь, – все одно узнаю и вышвырну на улицу, как сучку шелудивую! Я лично любителя бабских прелестей оскоплю, чтоб другим неповадно было! У нас все равны, и если я тебя взял в дружину, то ты такая же, как и они. Поняла?
– Поняла, Александр Данилович! Все исполню, как вы прикажете! – бросилась мне в ноги уже простившаяся с жизнью Машка.
– Расстрига, договорись с хозяевами о бане. Лично проследи, чтобы Акинфий Машку переодел за свой счет и отмыл, смотреть на эту оборванку не могу. Пусть братец сестру в порядок приводит! Ее вшивое рванье сжечь, чтобы заразу не разносила. На все про все даю полтора часа времени, и по коням. Время пошло! – приказал я своему заместителю и отправился завтракать.

Мой приказ был выполнен в точности и досрочно. Конечно, Акинфий в одиночку бы не справился, поэтому ему помогала вся дружина. Уже через час Машка стала похожа на человека. Разумеется, Золушка не стала принцессой, но теперь она была одета пусть и в поношенные, но добротные вещи. После бани и переодевания девушка резко преобразилась, и в моей голове сразу всплыл образ Аленушки с картины Васнецова, где убитая горем сирота сидит на камне у пруда, в котором утоп ее братец Иванушка. Нервы у меня не железные, так что я не стал ничего говорить, а просто отдал приказ отправляться в путь.
До Новгорода оставалось всего два дневных перехода, которые неожиданно растянулись на четверо суток, потому что резко потеплело и началась весенняя распутица. Несмотря на прилагаемые титанические усилия, нам так и не удалось добраться до конечной цели нашего путешествия, и мы, совсем выбившись из сил, вынуждены были остановиться в деревеньке Лужки, от которой до Новгорода всего-то верст десять. Оттепель затянулась почти на неделю, и дороги стали совсем непролазными, поэтому нам волей-неволей пришлось дожидаться, когда подсохнет грязь.
Весенняя распутица и задушевные беседы с влачившим жалкое существование хозяином подворья, на котором мы остановились, быстро развеяли мои иллюзии о радужных перспективах новгородской жизни. Как оказалось, весенняя голодуха была обычным делом на Руси того времени, и за дефицитные продукты, а также за сено для лошадей с нас драли три шкуры. За время вынужденной остановки я плотно пообщался с местным населением и выяснил, что наших финансов явно не хватит, чтобы обосноваться в Новгороде. До лета, конечно, мы проживем, но потом начнутся серьезные финансовые проблемы. Жизнь в столице северо-запада Руси была по карману только зажиточным гражданам города, богатым гостям и немцам, скупавшим в Новгороде пушнину. Пришлую лимиту в Новгороде не жаловали, и приезжие гастарбайтеры перебивались с хлеба на воду, выживая только за счет поденного заработка или продаваясь в закупы к зажиточным новгородцам.
Из-за наступившей распутицы торговый сезон в Новгороде еще не начался, и хорошую цену за наши боевые трофеи выручить было нереально. Настоящей обузой стали лошади, которых проще было пустить на колбасу, нежели с прибылью продать из-за весенней бескормицы. На наше счастье, к концу недели снова ударили морозы, и мы наконец вырвались из грязевого плена. Дорога до городских ворот заняла около трех часов, однако в этот день попасть в Новгород нам так и не удалось. Оказалось, что за въезд в город с обозом нужно заплатить внушительную пошлину с каждых саней, а также торговый налог за товар.
Конечно, за новгородской крепостной стеной можно было устроиться с большим комфортом, чем в пригороде, но если позволять себе бессмысленные траты, то мы вскоре останемся вообще без штанов. Поэтому нам пришлось забыть про обеды в городских трактирах и развернуть оглобли в обратную сторону, чтобы найти себе пристанище по карману. После двухчасовых блужданий по закоулкам новгородских предместий мы остановились на каком-то зачуханном постоялом дворе, однако даже в этой трущобе цены за постой кусались.
На следующее утро, оставив на хозяйстве Расстригу, я в сопровождении Павла Сироты снова отправился в Новгород, чтобы осмотреться в городе. На этот раз мы беспрепятственно миновали городские ворота и, наняв в провожатые мальчишку, крутившегося поблизости, пошли разыскивать усадьбу Еремея Ушкуйника. Увы, но и здесь нас поджидала неудача. Здоровенный детина, охранявший ворота в купеческую усадьбу, сказал мне, что обоз Еремея еще не прибыл в Новгород, а если судить по погоде и наступившей распутице, то раньше середины мая ждать его приезда не стоит.
Видимо, изменчивая фортуна на этот раз повернулась ко мне задом, и теперь нам придется рассчитывать только на собственные силы. В принципе сложившаяся ситуация меня не особо удивила, так как встреча с Еремеем Ушкуйником была лишь случайностью, поэтому я не стал расстраиваться, а решил заняться делом. Обзорная экскурсия по городу заняла почти весь световой день и дала обильную пищу для размышлений, а также помогла сориентироваться на местности.
Господин Великий Новгород раскинулся на трех больших островах, образовавшихся на слиянии рек Волхова, Гзени и Тарасовца. Русло Волхова разделяло город на Софийскую и Торговую стороны, а одна из проток Тарасовца отрезала Плотницкий конец от Славенского и собственно Торга.
Новгород производил впечатление весьма ухоженного поселения с продвинутой инфраструктурой. Все центральные улицы оказались замощены деревянными плахами, а вдоль высоких заборов были проложены деревянные тротуары, под которыми проходили канавы для слива дождевой воды и канализационных стоков. Практически на всех перекрестках стояли срубы общественных колодцев с навесами от дождя и скамейками для прохожих. Центральные улицы пестрели разноцветными вывесками лавок, трактиров и постоялых дворов, а на скамейках в переулках можно было увидеть компании местных кумушек, перемывающих кости прохожим и соседям. Все городские здания поддерживались в исправном состоянии, и я нигде не заметил откровенных развалюх с провалившимися крышами или проломленными заборами. Несмотря на весеннюю распутицу, грязи на улицах практически не было, и по Новгороду можно было ходить, не рискуя утонуть в какой-нибудь луже.
Каждый из городских районов опоясывала могучая каменная стена, по сравнению с которой стены Московского Кремля казались деревенским плетнем. Русские города в ту эпоху были сплошь деревянными, но на новгородских улицах часто встречались каменные строения, все храмы, кремль, Никольский и Павлов монастыри были выстроены исключительно из камня и кирпича, а купола церквей сияли позолотой.
Коренные жители Новгорода явно не бедствовали и на фоне обитателей пригорода выглядели зажиточно. Новгородцы одевались нарядно и разнообразно, даже люди среднего достатка не экономили на одежде, и мне ни разу не попался новгородец в лаптях или онучах. Сапоги, считавшиеся роскошью на Москве, были повседневной обувью простого новгородца. На улицах города часто встречались иностранцы, которые отличались от местных жителей своей одеждой, но новгородцы также отдавали дань европейской моде. Можно было встретить прохожего в шубе, сапогах и кафтане, а следом за ним мог идти бородатый новгородец в европейской одежде и башмаках. Откровенных оборванцев на улицах Новгорода я не встречал, даже нищие у храмов выглядели сытыми и ухоженными.
За время путешествия из Вереи в Новгород я убедился, что по меркам двадцать первого века Древняя Русь фактически пустыня. Деревня из двух десятков домов уже крупный населенный пункт, а город в полторы тысячи жителей – настоящий областной центр. Поэтому Новгород считался одним из крупнейших городов не только Руси, но и Европы, хотя, по моим прикидкам, за новгородскими крепостными стенами жили не больше пятнадцати тысяч человек, а если считать вместе с пригородными слободами, то все население Новгорода не превышало двадцати – двадцати пяти тысяч.
Чтобы не терять времени даром, я расспросил у купцов на Торгу об открытых вакансиях охранников, но никому охрана не требовалась, к тому же у нас отсутствовали рекомендации, без которых со мной даже не стали разговаривать. С преступностью в Новгороде боролась городская стража, патрули которой встречались повсеместно, поэтому днем город был абсолютно безопасным, а по ночам законопослушные граждане сидят по домам.
Отсутствие оплачиваемой работы ставило жирный крест на моих планах, а потому единственным выходом из создавшейся ситуации являлась организация колесного производства. Зима скоро кончится, и тележные колеса станут весьма ходовым товаром, а продукция местных умельцев не могла составить нам конкуренции ни ценой, ни качеством. Однако для создания колесной мастерской требовалось помещение и оборудование. Увы, но мечты и реальность редко пересекаются, поэтому нам пришлось серьезно побегать. Почти неделю мы с Сиротой наматывали круги по предместьям Новгорода в поисках подходящего помещения для мастерской, но найти его никак не удавалось. То арендная плата была слишком высокой, то хозяин помещения не внушал мне доверия, однако наши труды не прошли даром.
Видимо, я окончательно достал местных своими расспросами, и мне в одном из кабаков подсказали обратиться к купцу Афанасию Ключнику, оказавшемуся моим старым знакомым по Верее. Афанасий встретил меня дружелюбно, наверное, вспомнил наши с ним посиделки за кувшином с самогоном. Старый знакомый вошел в наше положение и сдал мне в аренду полуразвалившийся амбар недалеко от пристани на Волхове.
Ключник запросил с нас двадцать процентов прибыли от колесного производства, но поставил условие, что я также буду поставлять ему самогон. Мы ударили по рукам. Так я снова превратился в колесных дел мастера, а заодно и самогонщика.
Однако обольщаться свалившейся на нас удачей было слишком рано, так как договор надо еще выполнить, а чтобы организовать поточное производство колес, требовались время и деньги. В Верее мне нужно было прокормиться одному, поэтому к большим объемам продукции я не стремился, а чтобы прокормить семерых мужиков плюс Машку, необходимо было организовывать полноценные мастерские.
К счастью, Новгород обладал хорошей производственной базой и мастерами, поэтому проще было заказать заготовки под оборудование на стороне и выполнить только финишную обработку наиболее трудоемких деталей. Я намеревался оборудовать колесную мастерскую с размахом, чтобы иметь возможность изготавливать сложные механизмы и оружие, а для этого требовались деньги и еще раз деньги! Однако какова будет прибыль – неизвестно, поэтому срочно требовался побочный заработок.
Чтобы бездумно не проесть тающие с катастрофической скоростью финансы, я вынужден был вернуться к концертной деятельности. С ватагой Садко мы расстались в первый же день нашего приезда в Новгород, но уже через неделю гусляр сам нас нашел на постоялом дворе и предложил взаимовыгодное сотрудничество.
Днем Садко со своим ансамблем выступал на новгородском Торгу, а по вечерам подрабатывал в одном из трактиров рядом с Петровым подворьем, где жили в основном иностранцы. Увы, но конкурентов у скоморохов в городе хватало, и заработки гусляра не радовали, поэтому, вспомнив фурор, произведенный мною в Торжке, он обратился ко мне с предложением о совместных выступлениях. Деваться мне было некуда, но я все-таки загнул пальцы и потребовал треть доходов от совместных выступлений как поэт-песенник, а также пятую часть доходов для Машки, которую я прочил в местные примадонны.
Жизнь научила меня мыслить прагматично, я давно перестал верить в чудеса и свой перенос в пятнадцатый век считал скорее бедой, чем чудом. Поэтому, когда мне удалось обнаружить бриллиант чистой воды в навозной куче, я буквально выпал в осадок! Наша «серая мышка» Маша, которая стирала грязные подштанники моим гвардейцам и варила осточертевшую гороховую кашу, неожиданно оказалась истинным самородком, обладающим редким голосом необычного тембра. Чем-то ее голос напоминал мне юную Пелагею, а ее музыкальному слуху могла позавидовать любая солистка Большого театра. Мария исполняла мою любимую песню Historia De Un Amor  с таким душевным надрывом, что мне показалось, будто я слышу знаменитую Анну Габриэль, от которой сам буквально тащился.
Певческий талант открылся у Машки совершенно случайно, еще во время нашего вынужденного заточения перед приездом в Новгород. По вечерам я от скуки бренчал на гитаре и пел вполголоса для своего удовольствия все, что помнил из прошлой жизни. Однажды случайно услышал, как Машка мне подпевает, когда я в очередной раз наигрывал Historia De Un Amor. 
Испанские слова девушка коверкала безбожно, но если отстраниться от этого недостатка, то при звуках ее голоса по спине ползли мурашки, настолько убедительно она передавала трагизм песни. Память у Машки оказалась великолепной, поэтому ей легко удалось заучить правильное произношение испанских слов, а русские хиты она запоминала практически с первого раза. Поначалу мы пели дуэтом, но постепенно солировать начала Мария, а я превратился в аккомпаниатора. Когда на постоялом дворе появился Садко со своим предложением, Машку уже вполне можно было выпускать на публику. Мне не хотелось в очередной раз светиться и привлекать внимание к своей персоне, а заработать денег вполне могла и Машка, только требовалось ее правильно пропиарить. Самым простым вариантом было выдать девушку за заезжую иностранку и срубить на ее гастролях хороший куш.
Поначалу Машка наотрез отказалась выступать на публике, но я убедил девушку, что ее лицо никто видеть не будет, так как она будет изображать гишпанку, поющую под мантильей. На этот вариант девушка согласилась, и мы пошли заказывать для нее платье. Я уже неплохо ориентировался в Новгороде, и мы отправились искать нужный товар на Петрово подворье, где располагались лавки ганзейских купцов. Как ни странно, но заморское платье для Машки обошлось нам относительно недорого, наверное, из-за отсутствия большого спроса на этот товар. Конечно, костюм, купленный мною для девушки, только отдаленно походил на испанский, но выглядел довольно симпатично. Однако главной фишкой являлась мантилья из полупрозрачного шелка, которая превращала уроженку Твери в загадочную сеньориту из какой-нибудь Сарагосы.
Прилично сэкономив на сценическом костюме для солистки, я прикупил и для себя заграничный прикид, и мы, нагруженные покупками, вернулись на постоялый двор. Чтобы усилить эффект загадочности, я связал из куриных перьев веер для дамы и постарался обучить ее светским манерам. Конечно, испанка из Машки получилась довольно странная, но я решил, что для сельской местности сойдет и такая.
Подготовка к выступлению проходила по вечерам, так как все светлое время суток было занято строительством мастерской, поэтому я опасался возможного провала. Однако наши финансы таяли со страшной силой, и после пяти репетиций до позднего вечера Машке пришлось выходить на сцену. На последней репетиции присутствовал Садко со своими приятелями, которые заменили комиссию худсовета. Гусляр отреагировал на выступление Марии восторженно и убедил меня, что дальнейшие репетиции – это упущенная выгода и дальше учить Машку – только портить.
Я согласился с доводами гусляра, и 3 апреля наступил день премьеры. Машка от волнения едва не падала в обморок, поэтому гусляру пришлось почти час петь на разогреве, пока я приводил в чувство впавшую в прострацию солистку. С огромным трудом мне наконец удалось успокоить Марию, но перед самым выходом на сцену она снова закатила истерику. На этот раз нервы у меня кончились, и я обложил ее матерком из двадцать первого века, после чего Машка мгновенно пришла в себя и пулей выскочила из гримерки.
Садко со товарищи встретили появление Машки на сцене как явление Богородицы, потому что скоморохи были уже готовы к тому, что публика их побьет, так и не дождавшись выступления заморской дивы. Я уселся с гитарой на скамью рядом с куском парусины, заменяющим занавес, и начал вступительный проигрыш. Выход певицы на сцену мы с гусляром отрепетировали, поэтому Садко не оплошал и медленно отодвинул занавес в сторону, показывая зрителям долгожданную певицу, а затем Машка запела.
Ничего подобного я не слышал даже в продвинутом двадцать первом веке, а для века пятнадцатого выступление Марии стало мистическим событием. Зрители были околдованы ее голосом, поэтому сидели тихо как мыши, но, когда песня закончилась, эмоции перехлестнули через край. К подобной реакции я был готов, и нанятые хозяином заведения здоровенные вышибалы не позволили публике прорваться на сцену. Когда стихли продолжительные овации, Машка спела несколько хитов по-русски со специально отрепетированным акцентом, а затем начала петь на бис, разумеется, за отдельную плату. После полуночи нам с трудом удалось закончить представление и выскользнуть из зала через черный ход, захватив с собою выручку за концерт.
Ночевать мы остались в соседней с трактиром гостиной избе, и только утром концертная бригада вернулась на постоялый двор. Здесь мы в узком кругу поздравили Марию с грандиозным успехом и занялись подсчетом наших доходов. Разложив гору серебра по кучкам, я выяснил, что сборы за вычетом накладных расходов составили почти три гривны, что для единственного концерта просто сумасшедшие деньги!
После дележа выручки Садко сказал, что завтрашний концерт принесет намного больше прибыли, но я остудил его пыл, заявив, что Мария будет выступать не чаще двух раз в неделю, чтобы не опускать планку и иметь возможность обновить свой репертуар. Гусляр начал брызгать на меня слюной, но я поднес к его носу кулак, и Садко согласился с моими доводами.
Для шоу-бизнеса Русь пятнадцатого века непаханое поле, поэтому имелась реальная возможность значительно повысить сборы с каждого выступления, не превращая концерты Марии в дешевый балаган. Про билеты на концерт здесь даже не слышали, так что у меня появилась возможность определить реальную стоимость нашего шоу. Я наштамповал разогретым дирхемом на кусках тонкой кожи пятьдесят входных билетов, которые приказал Садко с его бандой продать на аукционе среди наиболее богатой публики. Гусляр не сразу понял, что от него требуется, но когда разобрался в нюансах, то принял мое предложение на ура.
Концерт был назначен на ближайшее воскресенье, и Садко со своими подручными ухитрился распродать все билеты по цене вдвое выше заявленной. Теперь все зависело только от нас с Марией.
Чтобы не ударить в грязь лицом перед обеспеченной публикой, мне пришлось срочно обучать Марию поведению на сцене, так как она во время первого концерта стояла столбом, словно парализованная, а о своем веере вообще забыла. Однако девушка быстро схватывала, что от нее требуется, и всего за три репетиции научилась вести себя на публике непринужденно. Три заученные позы и несколько театральных жестов сделали из русской девчонки из Твери настоящую актрису, но сценический образ испанки требовал срочной доработки, ибо фактура Марии диссонировала с внутренним содержанием.
С таким положением можно было смириться, если бы имелась гарантия Машкиного инкогнито, но заинтригованная публика обязательно захочет заглянуть под мантилью актрисы. Сыграть на этом любопытстве и устроить прибыльный аукцион под лозунгом «Гюльчатай, открой личико» сам бог велел, но, увидев скрывавшуюся под мантильей деревенскую девчонку, публика наверняка посчитает себя обманутой, и наши доходы неизбежно упадут. Это еще полбеды, но за обман нам могли и по шее накостылять, поэтому требовалось представить товар лицом.
Прикинув возможные варианты, я надумал сделать из Марии настоящую испанку, воспользовавшись макияжем из будущего, для чего прикупить на Торгу у купцов с Востока образцы местной косметики.
Увы, но мой поход на Торг не принес особых результатов. Выбор оказался весьма бедным, и мне удалось приобрести только флакончик какого-то ароматического масла, хну и сурьму для бровей, а также немного толченого мела вместо пудры.
Однако на безрыбье и рак рыба, поэтому я решил воспользоваться собственными познаниями в этих вопросах. На зоне моим соседом по шконке был цыган, который сел на три года за торговлю поддельной косметикой. От него я узнал, как цыгане делают самопальную тушь и помаду, которую потом продают на рынках под марками известных косметических фирм, предварительно расфасовав эту гадость в ворованные со складов косметических фабрик тубы и тюбики. В то время я до икоты смеялся над лохушками, которые покупали эти опасные для здоровья подделки, но сейчас в голове всплыли именно эти воспоминания.
Для самопальной губной помады, изготовленной по цыганскому рецепту, требовался воск, свиной жир, любое растительное масло и свекольный сок в качестве красителя. Чтобы подделать тушь для ресниц известной французской фирмы, хватало всего лишь спирта, сажи и растительного масла. Проблем с исходными ингредиентами у меня не было, поэтому сварганить губную помаду, тушь для ресниц и пудру оказалось довольно просто. Машка была отправлена в баню с приказом отмыться до скрипа и покрасить свои пегие волосы хной.
Увы, но поговорка «Заставь дурака Богу молиться, он себе лоб разобьет», подтвердилась во всей красе. Машка переборщила с краской, и я увидел перед собой не испанку, а какое-то чудо в перьях с рыжими волосами. Увы, но концерт должен был состояться уже завтра, и исправить положение было невозможно, а потому я заставил зареванную Машку намотать волосы на эрзац-бигуди и отправил спать.
Примадонна до полуночи страдала по поводу своей внешности и поэтому проснулась довольно поздно. После умывания и легкого завтрака я, проклиная судьбу, занялся нанесением боевой раскраски на лицо рыжей фотомодели, на которую нельзя было смотреть без слез. Однако деваться уже было некуда, и я приступил к работе в надежде, что сделать Марию еще страшнее просто невозможно.
Как ни странно, но макияж двадцать первого века успешно справился со своей задачей, и мордочка драной рыжей кошки постепенно превратилась в достойное лицо с обложки журнала средней руки, рекламирующего косметику. Ну а когда с волос девушки были сняты бигуди и ее рыжие локоны рассыпались по плечам, то я невольно ахнул от увиденного зрелища.
Чтобы не потерять вдохновения, я продолжил работу визажиста в максимально возможном темпе, и уже через полчаса передо мной стояла настоящая фея, облик которой можно было описать только одной фразой – «Полный пипец!!!» Подчеркнув образ неземного существа гарнитуром из трофейных сережек и ожерелья, я покрыл голову примадонны мантильей и вышел из комнаты, в которой наряжал нашу красавицу.
Пока я занимался с Марией, из Новгорода вернулся Садко со своей бандой и ждал, когда я освобожусь.
– Командир, ну сколько можно копаться! Нас поубивают, если мы опоздаем! Народ собрался и ждет, скоро обедня закончится, и в трактире двери вынесут, – возмущенно затараторил расстроенный гусляр.
– Садко, не кипятись! Все уже готово. Я сейчас приведу нашу красоту несказанную, и вы сами оцените наши труды! – ответил я с улыбкой.
– Да что я, Машки не видел, что ли? В трактире на нее посмотрим, а сейчас идти нужно! – заскулил гусляр.
Однако я был непреклонен и заставил присутствующих дать оценку новому облику Марии Испанской, так как я человек из другой эпохи, и если Машка понравилась мне, то далеко не факт, что она понравится зрителям пятнадцатого века. Но волновался я зря. После того как Мария вышла на всеобщее обозрение и откинула с лица мантилью, по комнате разнесся дружный восхищенный вздох, а Садко, невольно попятившись, едва не сел мимо лавки.
– Ну как вам работа? – спросил я.
Публика находилась в полном замешательстве, а Садко вместо ответа неожиданно спросил:
– А где Машка?
– Про Машку забудь, нет ее больше! Теперь есть Мария Испанская, заруби себе это на носу! Если прокашлялся, то бери ноги в руки, и пошли в трактир, пора выступать!
Всю дорогу до трактира мои бойцы шушукались за моей спиной, обсуждая достоинства Марии, а девушка, возгордившись своим успехом у мужчин, кажется, стала на голову выше ростом. Несмотря на опасения гусляра, в трактир мы пришли как раз вовремя, поэтому публика не успела соскучиться.
На этот раз мы попали на настоящую ярмарку тщеславия, потому что в зале собралась только «золотая молодежь» Новгорода, решившая поглазеть на заморское диво. Среди публики особо выделялся десяток на всю голову отмороженных мажоров, которых мало интересовал сам концерт, они пришли себя показать.
Во все времена на Земле не переводилось дебильное племя сынков богатых родителей, которых в народе называют мажорами, и их надменные скучающие рожи за шестьсот лет нисколечко не изменились. По большому счету отпрыскам богатейших новгородских семей было наплевать на предстоящее шоу, и они пришли в трактир только потому, что билеты на концерт стоили очень дорого, а понты и в пятнадцатом веке дороже бабла!
Если судить по скучающему выражению лиц пресыщенного молодняка, они явно решили покуражиться над Машкой и высказать свое громкое «фи» заезжим комедиантам, но их ждал жестокий облом.
После непродолжительного выступления труппы Садко в скоморохов полетели объедки со столов, а распоясавшиеся мажоры начали возмущенно орать, чтобы выпускали гишпанку, а этих деревенских уродов гнали взашей.
Обстановку следовало срочно разрядить, и мне пришлось изменить программу концерта и вызвать огонь на себя. Выйдя на сцену, я исполнил на гитаре пару вариаций на испанскую тему и спел «Воеводу». Народу моя игра и песня понравились, и на этот раз в артиста полетело серебро, а не огрызки.
Пока публика в благодушном настроении, самое время выпускать Марию, поэтому я дал отмашку Садко, и за моей спиной медленно открылся занавес. Увидев предмет своего интереса, мажоры заорали, как спартаковские болельщики на трибуне, и я испугался, что Машка, струсив, сбежит за кулисы. Однако девчушка уже вкусила сладкий яд славы и, помахивая веером, бесстрашно продефилировала по сцене, покачивая бедрами, как я ее научил.
Публика перешла на свист, и я, чтобы прекратить эту вакханалию, ударил по струнам, ну а затем наступила Машкина очередь выносить мозг оборзевшим юнцам.
Описывать, что происходило дальше, невозможно, для этого никаких слов не хватит. Подогреваемая воплями публики Мария буквально преобразилась, у меня даже появились подозрения, что не все так просто с этой девчонкой, и вполне возможно, что у нее в роду действительно затесалась парочка испанских грандов. Избалованная публика, въехав, что ей не впаривают фуфло вместо шоколада, тут же сменила гнев на милость и смотрела на Марию Испанскую с обожанием и вожделением, а когда начался аукцион за право первым взглянуть на лицо испанки, в зале вспыхнула драка.
Пока соискатели испанских прелестей били друг другу рожи, я в гримерке поправлял макияж только что засиявшей на небосклоне новгородской мегазвезде. У Марии, видимо, началась острая стадия звездной болезни, так как она, нисколько не сомневаясь в своих женских достоинствах, прикидывала вслух, какую сумму ей удастся выручить на аукционе. Мне бы прислушаться к речам малолетней шоу-звезды, но я наивно пропустил ее слова мимо ушей, за что потом и поплатился.
Наконец драка в трактире закончилась, и Мария снова вышла на сцену, чтобы показать лицо победителю аукциона. Сбор средств за право лицезреть личико испанской дивы прошел выше всяких похвал, ну а Машка буквально наповал убила победителя своей красотой. Парень и так был подшофе, а тут такой удар по неокрепшей психике юнца из пятнадцатого века. В общем, мажор, победивший в аукционе, захлопал глазами и, замычав, как бык перед случкой, попятился от Машки. По дороге этот придурок наступил на занавес, споткнулся и вместе с занавесом вывалился в зал.
В результате этого происшествия Мария Испанская раскрыла свое инкогнито перед остальной публикой, которая по достоинству оценила ее необычную красоту и восторженно заревела. Машка не растерялась и, прикрыв лицо веером, удалилась в гримерку, после чего Садко объявил об окончании концерта.
Как ни странно, но публика не стала выражать недовольства и покорно потянулась к выходу. Этот концерт наверняка обрастет мифами, так как со всех сторон раздавались реплики типа:
– Вот это красота! Не то что наши коровы стельные, которые ни пройтись, ни слова сказать не могут! А глазищи какие у гишпанки, ты видел? Ну прямо огнем жжет, зараза! Вот бы на такой жениться!
– Ты, Афанасий, рот на этот каравай не разевай, и породовитее тебя женихи найдутся! Такому камню самоцветному и оправа нужна золотая! Такая девка не за каждого князя пойдет, не то что за боярина, а тебе, купцу, даже во сне такое не приснится!
Вот примерно такие разговоры вела публика, выходя из трактира, а я, дурак, не придал этому должного значения. Закончив расчеты с хозяином трактира, мы дружной компанией отправились спать в выделенные для нас комнаты, так как городские ворота в эту пору были уже закрыты. Садко предложил по-быстрому отметить наш успех, и я после выпитого ковша медовухи заснул сном младенца, не подозревая, что утром меня ждет неприятный сюрприз.

Глава 15

Мне снился странный кошмар из испанской жизни, в котором Мария играла заглавную роль. Машка потрясающе пела и танцевала фламенко, а я в образе Дон Жуана непрерывно дрался на дуэлях с ее поклонниками, хотя лично нежных чувств к Марии не испытывал, но почему-то числился ее любовником. Как я ни старался держаться подальше от Марии, чтобы избежать внимания ревнивых ухажеров примадонны, но зачем-то регулярно аккомпанировал ей на концертах, хотя это всегда выходило мне боком. За мною уже охотилась половина Мадрида, а на последней дуэли мне даже проломили голову. Очередной забег по ночным закоулкам испанской столицы закончился в каком-то тупике, куда меня загнали родственники очередного убитого Машкиного воздыхателя. Пробитая голова страшно болела, но мне удалось заколоть предводителя погони и вырваться из западни. Я со всех ног рванул к свободе, но кто-то сзади схватил меня за плечо, и в ушах раздался взволнованный голос Расстриги:
– Командир, просыпайся, беда!!!
Я с трудом продрал глаза и, сев на лавке, попросил:
– Мефодий, говори потише, башка раскалывается! Что стряслось?
В тот момент я плохо соображал, так как голова трещала неимоверно, хотя вчера мы выпили всего ничего, однако последствия вчерашнего застолья напоминали тяжелое похмелье после недельной пьянки.
– Опоили нас скоморохи проклятые, вот и трещит у тебя голова! Я сам выпил всего половину ковша браги, но даже по нужде еле проснулся.
– Не трынди, а говори по делу! Потом на жизнь жалиться будешь! – прервал я Расстригу.
– Опоили нас скоморохи и сбежали со всею казной, что мы вчера выручили!
– Что с Машкой? – первым делом спросил я, начиная осознавать ситуацию.
– Эта стерва тоже сбежала! Собрала, тварь, свое барахло и удрала вместе со скоморохами!
– Расстрига, не делай скороспелых выводов. Может, Садко и Марию опоил, а ты на нее напраслину возводишь!
– Я тоже поначалу так подумал, только трактирные сторожа рассказали, что она на своих ногах шла и смеялась, зараза! Потом Машка с Садко в обнимку в сани уселись и съехали со двора, воркуя как голубки! Кажись, у них заранее все было сговорено. Вот такие пироги!
– Догнать сможем? – спросил я с надеждой в голосе.
– Нет. Они спозаранку укатили, к самому открытию городских ворот. Я братьев Лютых к воротам послал, только надежды мало. Может, и дознаются Никодим с Василием, в какую сторону скоморохи уехали, но нагнать мы их все равно не сможем. Пока до постоялого двора доберемся, пока лошадей запряжем, скоморохи все следы заметут, и ищи ветра в поле. Знакомо мне это подлое племя, всегда тащат, что плохо лежит, и разбоем на большой дороге не гнушаются! А каков Садко подлец? В душу мне влез, как змея подколодная, я его едва не за брата почитал, а оно вон как повернулось! Встречу эту тварь – удавлю как собаку!!!
Я встал с лавки и, кривясь от головной боли, оделся, после чего отправился выяснять, какой ущерб нам нанесли скоморохи и пригретая на груди Машка-змея. Осмотр места преступления полностью подтвердил мои худшие подозрения, так как исчезли все Машкины вещи, а также трофейные украшения, презентованные певице на время выступления. Мало того, сладкая парочка сперла мою гитару, которую я по дурости оставил в Машкиной комнате. Слава богу, у меня был кошель с частью выручки, отложенной, чтобы расплатиться за ночлег, в противном случае у нас могли возникнуть серьезные проблемы с хозяином гостиной избы.
«Вот и верь после этого людям, которых вытащил буквально из помойки, одел, обул, обогрел, к делу приставил, а тебе в награду в душу плюют!» – зло думал я, сидя за столом в трактире, где мы с Расстригой дожидались возвращения братьев Лютых, посланных к городским воротам.
Невеселые думы портили настроение, но в глубине души я понимал, что мы еще легко отделались. Скоморохи ведь могли нас и на тот свет отправить, а не просто усыпить. В принципе мы потеряли только выручку за последний концерт и Машкин гонорар за первое выступление, который я оставил девушке, чтобы она прибарахлилась по своему вкусу. Я и в прошлой жизни плохо разбирался в женских запросах, поэтому резонно считал, что не мужское это дело заниматься дамским исподним.
К счастью, остальная казна дружины была спрятана в трех разных местах, чтобы удачливый вор не смог нас обнести за один присест, поэтому мы не остались совсем без порток. Правда, бегство Машки пробило серьезную дыру в наших финансах, однако это был недвусмысленный намек судьбы, что пора завязывать с шоу-бизнесом, который может стоить нам головы, и переходить к заработкам, не связанным с криминалом.
К полудню в трактир вернулись Василий и Никодим, которым так и не удалось выяснить, через какие ворота выехали из Новгорода скоморохи. Сидеть и ждать у моря погоды было бессмысленно, поэтому мы отправились на постоялый двор в слободу, где я решил провести окончательный разбор полетов.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, и ночной морозец начал понемногу спадать. Возле дороги, ведущей к западным воротам Новгорода, стояли пятеро конных дружинников, застывших на морозе от долгого ожидания. Неподалеку от этой пятерки в расписных санях сидел потрепанный мужичок с пропитой хитрой рожей. В санях лежала громадная кунья шуба цены необыкновенной, приготовленная, чтобы согреть далеко не простого пассажира.
– Шпынь, что-то не торопятся твои дружки. Как бы тебе не пришлось за них головой ответить! Боярич сказал, что бошки нам оторвет, если мы ему сегодня гишпанку не привезем. Поэтому ты первый головы лишишься, если нас обманул! – зло процедил закованный в кольчугу бородатый воин со шрамом на правой щеке.
– Окстись, воевода! Я дурной, што ли, чтобы с мужами новгородскими шутки шутить? Привезет гишпанку Садко, уж больно куш великий и блазнительный за нее обещан, только и вы не обманите! У нас все сговорено, так что приедут! Да вот, кажись, и они! Вона там за березками сани вроде показались? – Прислужник Садко указал рукой в сторону дороги.
– Если привезут твои дружки гишпанку, то все сполна получишь! Слово нашего боярича крепкое, а если обмануть попытаетесь, то не обессудь! – отозвался воин, выразительно проведя рукавицей по горлу.
Через несколько минут на дороге действительно показались сани, которыми управлял Садко, а братья-акробаты поддерживали с двух сторон закутанную в овчинный тулуп фигуру. Когда скоморохи подъехали к условленному месту, дружинники новгородского боярина выехали им навстречу и окружили сани.
– Привезли гишпанку? – спросил боярский воевода.
– А как же. Вот она сидит, красавица, ждет своего суженого! – ответил, улыбаясь, Садко.
– Сажайте ее в наши сани, да снимите свою рванину, там для гишпанки кунья шуба приготовлена!
– Это мы быстро, а плата по уговору где?
– Малюта, укрой красавицу шубой да усади ее в сани со всем бережением, – приказал воевода одному из своих спутников. – Да поторопись, ехать пора, а то я совсем закоченел.
Дружинник, к которому обращался воевода, ловко соскочил с коня и, похлопывая себя по озябшим плечам, направился к саням, в которых лежала дорогая шуба. В это время подручные Садко вынули из своих саней завернутую в тулуп Машку и повели следом. Малюта сбросил с Марии потертую овчину и широким жестом накинул на нее кунью шубу.
– Эх и повезло же тебе, девка! Наш боярич в тебе души не чает, будешь есть-пить на золоте да на лебяжьих перинах нежиться, – завистливо произнес воин и стал разматывать с головы Машки платок, в который она была закутана по самые брови.
– Давай рассчитаемся, воевода, за товар! Я привез гишпанку, а теперь нам в дорогу пора. Путь у нас неблизкий, можем до места засветло не добраться, – сказал Садко, глядя снизу вверх на сидящего на лошади воеводу.
Воевода утвердительно кивнул и стал отвязывать висевший на поясе тяжелый кошель, однако он никак не мог справиться с заиндевевшими завязками, поэтому расплата задержалась. В этот момент раздался крик Малюты, который за это время успел размотать платок на голове Марии:
– Постой, воевода! Глянь-ка сюда, что-то мне не верится, будто наш боярич на такую замухрышку мог позариться! Кажись, обмануть скоморохи нас хотят, не гишпанка это! Я ее, конечно, не видел, а ты был с бояричем в трактире, поэтому сам погляди на товар!
– А ну погоди! – отпихнул ногой протянутую руку Садко воевода и подъехал к Машке.
Увы, но, к несчастью для скоморохов, в очередной раз сработала поговорка «Жадность фраера сгубила». Садко не обманул новгородского боярича и привез ему обещанную гишпанку, но не учел того факта, что девушка утром перед побегом смыла с лица весь макияж и предстала перед воеводой в первозданном виде.
Подобные «чудеса» в двадцать первом веке происходят довольно часто, а пятнадцатый век в этом вопросе вообще непаханое поле. Даже опытные ловеласы нашего времени порой попадаются на женские хитрости, правда, это зависит от количества принятого на грудь спиртного. Хотя встречаются такие искусницы, что с помощью боевой раскраски кому хочешь мозги запудрят. Бывало, познакомишься с потрясающей красавицей в полумраке ночного клуба, а утром увидишь эту красоту несказанную в натуральном виде и начинаешь креститься как на черта. Вот и здесь произошла такая же неувязка.
– Это что же ты, сучонок, творишь? Хотел меня на мякине провести и дураком перед всем Новгородом выставить? Руби скоморохов в песи, ребята! – заревел воевода, вытаскивая из ножен саблю.
Садко умер, так и не поняв, за что его убивают, только свистнула вострая сабля, и покатилась голова скомороха по земле. Братья-акробаты пережили своего вожака всего на пару минут. Как ни ловки были скоморохи, но невозможно убежать в зимнем поле пешему от конного. Дольше всех прожил Шпынь, нырнувший в придорожные кусты и бросившийся бежать к лесу, виляя словно заяц. Но боярские дружинники тоже недаром едят свой хлеб, и беглеца догнала каленая стрела, выпущенная меткой рукой. Шпыню было не впервой играть в прятки со смертью, но на этот раз он не сумел перехитрить даму с косой. Старый скоморох пару минут скреб пальцами мерзлую землю, пытаясь доползти до спасительного леса, но захлебнулся собственной кровью, хлынувшей из пробитого легкого.
Обозленные обманом боярские дружинники долго насиловали Машку на трофейном тулупе, пока девчонка не потеряла сознание, изойдя на крик.
– Может, добить ее? – спросил Малюта воеводу, завязывая штаны.
– Не бери грех на душу. Потешились, и ладно. Скоморохи, скорее всего, какую-нибудь нищенку выкрали, чтобы нас провести, а девка и знать-то ничего не знает. Молод ты, Малюта, и глуп, да, видать, крови людской еще не напился. Если не срубят тебе буйну голову за твои выкрутасы, то со временем поймешь, что безвинная кровь может против тебя повернуться. Поди подбери голову главаря скоморохов, заверни во что-нибудь, чтобы не кровила, да поехали на правеж к бояричу. Представим башку этого урода в доказательство, что мы наказали татя. Эх, достанется нам теперь на орехи от боярича за то, что не привезли мы его любезную, однако куда теперь деваться?
Вскоре отряд боярских дружинников, захватив с собой сани скоморохов, направился в сторону Новгорода, а растерзанная Машка тихо рыдала на заляпанном кровью тулупе, проклиная свою пропащую судьбу.
Минут через двадцать после того, как сани скрылись за поворотом, Мария с трудом встала на ноги и, шатаясь словно пьяная, подошла к обезглавленному трупу Садко. Присев на корточки, девушка трясущимися руками развязала веревку на поясе скомороха, которая заменяла тому кушак. Мария ненадолго задержалась возле покойника, окропив мертвое тело своими слезами, а затем, широко расставляя ноги, медленно побрела к растущей у дороги одинокой березе.
Негнущимися пальцами она сделала петлю и, с трудом взобравшись на пенек, привязала веревку к нижней ветке дерева. В этот момент сквозь марево утреннего тумана пробились лучи весеннего солнца и заиграли разноцветными искрами на снегу. Слезящимися от яркого солнца глазами Мария огляделась по сторонам, просунула голову в петлю и шагнула в небытие.

По возвращении на постоялый двор я собрал общее совещание, на котором подвел итоги наших провальных гастролей и обсудил с гвардейцами планы на будущее. Первым делом я приказал подчиненным не трепать языком о наших бедах, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. В принципе то, что мы причастны к выступлению Марии Испанской, широко не афишировалось, а все дела и финансовые расчеты с хозяином трактира вел Садко, поэтому привязать нас напрямую к делишкам скоморохов было сложно. Конечно, мы засветились в гостиной избе, но если у особо любопытных появятся вопросы, то можно откреститься от сбежавшей Машки и сказать, что скоморохи наняли нас в качестве охраны, а потом кинули на бабки и смылись. Хозяин гостиной избы был в курсе бегства скоморохов, которые не заплатили ему за постой, а перевели стрелки на нас, так что за беглецов пришлось заплатить мне.
Тема совещания была малоприятной, поэтому, уделив несколько минут самокритике, я закончил разбор полетов и сразу перешел к планам на завтрашний день. В надежде на легкий заработок мы подзапустили дела в колесной мастерской, и требовалось срочно наверстывать упущенное время.
Два следующих дня были полностью загружены неотложными делами и заботами. Всю накопившуюся злобу на скоморохов и собственную дурость я направил в созидательное русло, чтобы не трепать нервы самокопанием. Как ни странно, но вынужденный трудовой «энтузазизм» дал неплохие результаты, и за эти два дня мне удалось решить наиболее сложные проблемы с заказом комплектующих к новому оборудованию и приобретением заготовок для производства колес.
12 апреля на Волхове начался запоздавший почти на две недели ледоход, и пришла настоящая весна. Видимо, черная полоса в нашей жизни наконец закончилась, и, пока мы занимались шоу-бизнесом, неподалеку от мастерской заработала простаивавшая из-за распутицы корабельная верфь, на которой мне удалось договориться о покупке древесных отходов и коротья. Владел верфью корабельный мастер Василий Плотник, почему-то не ужившийся со своими коллегами на новгородских верфях, расположенных на реке Оскуя. Заказов у корабелов практически не было, и любая копейка ценилась, как рубль. Лес корабелы использовали отменный, но обрезки досок и бруса продавали за бесценок на дрова, а так как зима была на исходе, то и этот приработок закончился.
Во время посещения соседей с визитом вежливости я удачно подсуетился и сумел обеспечить нашу мастерскую недорогим материалом. Мне удалось купить у корабелов отходы производства за чисто символическую плату, что полностью решило проблемы с заготовками. До этого я собирался закупать строевой лес на Торгу, а цены на сухую выдержанную древесину кусались, что резко снижало рентабельность нашего производства. Мало того, разделка бревен на заготовки требовала дополнительных затрат и найма сторонней рабочей силы, а это также отрицательно сказывалось на доходах. Корабельщики были не в курсе наших проблем и не знали, какую продукцию мы собираемся производить, а потому лопухнулись с ценами. Воспользовавшись удачным моментом и чтобы не допустить пересмотра цен, я внес задаток за месячный объем заготовок, чем полностью обеспечил производственный задел.
Дела наконец сдвинулись с мертвой точки, и у нас появилась надежда не вылететь в трубу, но работы было непочатый край. После ужина я закрылся в своей комнате, чтобы подбить бабки и раскидать по кошелькам деньги для запланированных на завтра расходов. Наши финансы пели романсы, поэтому жаба жадности грызла душу, однако, не потратившись на развитие, о прибыли можно даже и не мечтать. Закончив подсчеты, я снял сапоги и хотел завалиться спать, но в этот момент раздался осторожный стук в дверь.
– Кого это черт несет?! – крикнул я.
– Командир, это я, Расстрига. Тут дело такое нарисовалось, что без тебя не справиться. Пустишь? – копируя мой жаргон из двадцать первого века, робко ответил Мефодий.
Я, чертыхаясь, снова надел сапоги и, открыв задвижку на двери, впустил позднего гостя в комнату.
– Что за проблема? – недовольно спросил я.
– Не знаю, как и сказать… – промямлил нерешительно Мефодий.
– А ты прямо сначала и начинай. Чего вы там снова учудили?
– Мы-то ничего не учудили, только вот Машка вернулась и к тебе просится. Вот такие пироги!
– А сам ты послать ее не мог? Обязательно мне нужно нервы трепать? Гони ее взашей, чтоб духу этой сучки поблизости не было! Будет артачиться, дай пинка для скорости, а то я сейчас выйду и пришибу эту тварь к чертовой матери!
– Командир, тут такое дело… плохая она очень. Может, пустишь? Я по своей воле грех на душу не возьму! Тебе решать, как быть. Прикажешь – выгоню, но лучше тебе сначала с ней поговорить, – угрюмо пробурчал Расстрига.
– Блин! Сердобольные вы все очень! Она нас всех рылом в дерьмо ткнула, а ты – поговори! Ладно, веди эту стерву, побеседуем! – зло ответил я.
– Командир, она у нас в комнате лежит и идти не может. Кажись, скоморохи ее снасильничали и избили. Досталось девке, врагу не пожелаешь! Опасаюсь, что Машка помереть может.
Меня словно иглой в сердце кольнуло, и я, пулей выскочив в коридор, побежал в комнату, где квартировали мои гвардейцы.
Машка лежала на лавке у дальней от двери стены, где обычно спал Акинфий Лесовик, назначенный мною девушке в братья. В комнате было довольно темно, поэтому я взял со стола подсвечник со свечой и подошел к вернувшейся беглянке.
На Марию страшно было смотреть! Лицо превратилось в один сплошной синяк, губы были разбиты в кровь и сильно распухли. Машкино «испанское» платье было разорвано от воротника до самого подола, а в образовавшейся прорехе были видны ее худые ноги, сплошь покрытые синяками и запекшейся кровью.
Машка лежала без сознания и тихо стонала. Ни о каком женском притворстве не могло быть даже речи, поэтому в данный момент Машку нужно было спасать, а не читать ей нотации. Во мне сразу проснулся батальонный санинструктор, и я начал раздавать приказы:
– Расстрига, самогон сюда, мед, горячее молоко, горчицу, полотно и чистую бабскую рубаху! Хоть из-под земли достань и все неси в баню! Бегом! Сирота, Молчун, освободите баню, нужно Машку в тепло перенести и вымыть, а то ни черта не видно, что там ей повредили.
– Так моются в бане! Я давеча видел, как туда возчики купеческие направлялись, – робко возразил Молчун.
– Ты что, приказ не слышал? Договорись с возчиками! Если надо, денег дай, морды разбей, а чтобы вскорости там пусто было! Сирота, тебе тоже разъяснения нужны?
– Командир, мы все поняли и в точности приказ исполним! Одна нога здесь, другая там! А ты, Молчун, совсем рехнулся, что такие дурные вопросы задаешь? Машка помирает, а ты – возчики моются! Немытые походят, грязь высохнет, сама отвалится!
Через минуту народ разбежался выполнять приказы, а я занялся осмотром пациентки. Мария горела огнем, и срочно требовалось сбить температуру, которая буквально сжигала девчонку изнутри. Я протер лицо девушки мокрой холстиной, сделал из нее компресс и стал ждать, когда бойцы освободят баню. Сирота с Молчуном управились довольно быстро, и вскоре мы перенесли Машку в натопленную баню.
Мы положили девушку на полок в мыльне, и я просто разрезал ее разорванное платье, а затем раздел ее догола. Молчун держал ведро с горячей водой, а я смывал с тела Марии грязь и запекшуюся кровь. В этот момент в баню вломился какой-то мужик с разбитой рожей и через мгновение вылетел наружу от могучего удара Сироты, стоявшего у двери. Боец выскочил из бани следом за своей жертвой, и я услышал отборный русский мат, который, как оказалось, перешел к нам от татар. Дословно цитировать не стану, но общий смысл передать постараюсь.
– Сучий потрох, я что тебе сказал? Завтра утром придешь разбираться со мной, а сейчас мне недосуг! Если захочешь, дружков с собой захвати, я тебя, выродка, прямо при них до задницы расхерачу! Утерся и вали отсюда, пока ноги шевелятся! Бегом! – орал Сирота на мужика, пришедшего разбираться со своим обидчиком.
«Надо же, какой душевный народ собрался в моей дружине! Как бы мужик после такого отлупа в штаны не навалил! А ведь Сирота запросто может свою угрозу исполнить. Это он только со мной и друзьями ласковый и пушистый, а чужака легко здоровья лишит», – подумал я, продолжая осмотр пациентки.
После помывки и при свете нескольких свечей мне удалось осмотреть девушку тщательнее, чем в комнате у дружинников. Если судить по многочисленным синякам и ссадинам, Мария отчаянно сопротивлялась насильникам, поэтому ей так сильно и досталось. У девушки был сломан нос от удара кулаком, разбиты в кровь губы, а на шее остался отчетливый след от веревки. Видимо, ее после изнасилования пытались удавить, но она каким-то чудом выжила. На бедрах девушки явственно отпечатались следы лап выродков, надругавшихся над ней, и моя душа буквально кипела от негодования.
Я был на войне и знаю, что там действуют свои законы и насилие над женщинами проигравших входит в перечень законной добычи победителей, но даже там я не встречал уродов, способных на подобное зверство, а здесь Русь пятнадцатого века, который принято считать временем рыцарей и святых. Именно в эту минуту из моей головы выветрились последние иллюзии, и я уже похоронил в своем сознании банду скоморохов, сотворившую такое с беззащитной девчонкой. Эмоции эмоциями, но Марию нужно было спасать, поэтому я, задавив в душе жалость, приступил к делу.
Расстрига ухитрился добыть все, что я велел, и даже притащил мне в помощь какую-то бабу, считавшуюся местной знахаркой. С народной медициной, практикуемой местными эскулапами, я был уже знаком и прекрасно знал, что шарлатанов и в пятнадцатом веке на Руси немерено. Сам в Верее пару раз бил рожи доморощенным Кашпировским, которые пытались втюхивать моим бойцам «эликсиры бессмертия», а потому осознавал, что все нужно держать под личным контролем. Однако знахарка не стала гнуть пальцы и сразу разобралась, что я тоже не просто погулять вышел и понимаю, что к чему. Правда, ее удивил способ сбивания температуры с помощью обтирания Машки самогоном – здесь для этих целей использовали дорогущий винный уксус, – но после моих разъяснений знахарка поняла смысл процедуры и полностью ее одобрила.
Совместными усилиями нам удалось сбить у Машки температуру и напоить девушку горячим молоком с медом. Ситуация стабилизировалась, а через час знахарка заявила, что кризис миновал и теперь больной требуется только хороший уход и тепло. Я приказал Расстриге оплатить услуги местного эскулапа, и знахарка ретировалась, пообещав наварить к завтрашнему дню каких-то укрепляющих зелий.
Где-то через полчаса после ухода моей нежданной помощницы Мария неожиданно очнулась и, увидев меня рядом с собой, невнятно затараторила. Девушка словно боялась, что не успеет сказать мне что-то очень для нее важное. Разобрать слова, сказанные в полубреду, было сложно, поэтому я весь превратился вслух.
– Александр Данилович, слава богу, что я успела! Мне повиниться перед вами надо, а то Боженька сказал, что он меня не примет, если я перед вами не повинюсь и не получу прощения! – хрипло прошептала девушка.
Не то чтобы я мгновенно простил Марии все ее прегрешения и полностью поверил в ее искренность, но я все-таки не последняя сволочь, чтобы плевать в лицо человеку, находящемуся на смертном одре. Поэтому мне пришлось придушить эмоции и ответить на покаяние Марии:
– Да бог с тобой, Машенька, я уже все простил! Ты, главное, выздоравливай и ни о чем плохом не думай.
– Нет, Александр Данилович, я все одно умру! Я ведь уже повесилась, только ветка обломилась, и тогда мне было видение! Ветка у березы не сама обломилась, это Боженька меня в рай не пустил и сказал, что я перед вами виновата и, пока вы меня не простите, он меня к маме и братику на небеса не пустит! Простите меня, пожалуйста, Христом Богом молю! Страшно одной и холодно между живыми и мертвыми скитаться! Пожалейте меня сиротинушку! – тихо заплакала несчастная девочка.
Я человек прагматичный и в мистику не верю, но люди в пятнадцатом веке к этим вопросам относились очень серьезно, а религиозные и мистические воззрения, раньше казавшиеся мне смешными и наивными, здесь считались нерушимой истиной. Скорее всего, у Марии в результате перенесенного стресса, потери крови и переохлаждения начались галлюцинации, которые она назвала видениями, и переубеждать ее было бессмысленно. На войне мне не раз доводилось провожать в мир иной умирающих раненых, и далеко не все из них вызывали у меня симпатию. Однако у человека должны быть нравственные принципы, отличающие его от бездушного скота, поэтому я всегда старался морально поддержать умирающего в его последнюю минуту.
Конечно, человеку двадцать первого века сложно поверить в божественное вмешательство, но я не стал вступать в ненужную религиозную полемику. Главное сейчас было не навредить пациентке, которая могла снова совершить попытку суицида, поэтому мне пришлось строгим голосом объявить:
– Мария, Бог тебя вернул в мир живых, и я не вправе нарушать Слово Божье! Ты должна жить и искупить свой грех делами, а не выпрашивать у меня прощение, как нищий подаяние. Ты не столько передо мной виновата, сколько перед собой и своим божественным даром. Бог не зря нас с тобою свел, а потому не тебе решать, когда тебе жить, а когда умирать. Ты должна бороться за жизнь, а если умрешь, то нарушишь наказ Господа нашего, и не будет тебе прощения! Ты меня поняла, девонька?
– Поняла, я буду стараться! – прошептала в ответ Мария и вскоре заснула.
В глубине души я осознавал фальшь сказанных мною слов, но в данный момент я выполнял функции врача и справедливо считал, что ложь во спасение не является тяжким грехом. То ли сработала моя психотерапия, то ли организм девушки оказался намного крепче, чем я предполагал, но Мария довольно быстро пошла на поправку. Знахарка, помогавшая мне, тоже не забывала свою пациентку и навещала Марию практически ежедневно. Она же нашла для нее сиделку, которая за небольшую плату обихаживала больную. Не знаю, чем зацепила Мария знахарку, но та относилась к ней как к родной дочери и отпаивала ее своими настойками, при этом отказываясь от оплаты.
Разобравшись с основными бедами Марии, я полностью погрузился в производственные дела. Следующей задачей, которая требовала моего пристального внимания, было обеспечение всем необходимым процесса серийного производства. Если с запуском установочной партии, отладкой технологии и оборудования мы справились собственными силами, то для выпуска большой партии колес нужны были наемные рабочие. Увы, как ни хотелось мне сэкономить на зарплате наемных рабочих, но за станками должны стоять люди и выпускать продукцию.
Слава богу, что у моих гвардейцев руки росли из правильного места и с мозгами все было в порядке, так что мне не пришлось все разжевывать и вкладывать им в рот. Бойцы успешно освоили новые для себя специальности и приобрели необходимые навыки работы на станках, а потому уже через неделю пропала нужда стоять у них над душой, проверяя каждый шаг. Эти неожиданные успехи заставили меня подкорректировать наши планы, и я решил использовать гвардию только в качестве инструкторов на первом этапе организации производства.
Еще из прошлой жизни мне было прекрасно известно, что открыть свое дело не особо сложно, основная проблема состоит в том, чтобы защитить себя от различных нахлебников, желающих сесть тебе на шею и свесить ножки. Налоги – это неизбежное зло, с которым приходится мириться, но наезды чиновников и братков быстро разорят самую прибыльную контору, поэтому добро должно быть с кулаками. На угрозы нужно отвечать силой и с бандитами играть по их правилам, вышибая мозги, а не сюсюкать, рассуждая о гуманности. Поэтому моя гвардия должна оставаться реальной боевой силой, и глупо превращать элитных бойцов в рабочую силу.
Не нужно быть гением, чтобы прийти к такому выводу, диктуемому сложившейся ситуацией, но для набора новых рабочих требовались деньги, а их катастрофически не хватало.
Я уже собрался залезть в долги к Афанасию Ключнику, у которого мы арендовали амбар под мастерские, и попросить у купца ссуду на развитие, но проблема с наемной рабочей силой решилась неожиданно и практически без финансовых затрат с нашей стороны. Спасительную идею мне подсказал Расстрига, когда я обратился к нему за советом. Мефодий предложил набрать на работу десяток учеников и обучить их основным операциям, на которые разбит процесс производства колес. Я обдумал это предложение и пришел к выводу, что попробовать стоит. Если в Великую Отечественную войну четырнадцатилетние мальчишки и девчонки стояли за станками и выпускали танки и самолеты для фронта, то тележное колесо невесть какой сложный агрегат, и нынешняя рукастая молодежь его наверняка освоит.
В пятнадцатом веке на Руси широко бытовала практика набора учеников из нищих семей «за еду и науку». Семьи на Руси были большими, и родители с радостью избавлялись от лишних едоков, которые были в состоянии хоть как-то себя прокормить. Поэтому стоило нам объявить об открывшихся вакансиях, как уже на следующее утро у мастерской собралась толпа претендентов на место ученика. Мы с Расстригой отобрали десятерых ребят постарше и посообразительнее, после чего отправили их по домам, чтобы они привели родителей для оформления договора. К вечеру все формальности были завершены, и ученики с вещами переселились в мастерскую.
Командовать бандой малолеток были поставлены братья Лютые, уж очень прозвище у них было подходящее для этой цели. Я поначалу серьезно опасался мальчишечьей вольницы, сам в детстве был оторви да брось, однако быстро выяснилось, что в пятнадцатом веке молодежь намного дисциплинированнее. Уважение к старшим на Руси прививалось с младых ногтей, а про правозащитные организации никто даже не слыхивал, поэтому меры воспитания были простыми, но весьма эффективными. Нерадивого ученика мастер мог и насмерть запороть за непослушание, хотя народ меру знал, и такое случалось очень редко.
Главным стимулом в работе являлась трехразовая кормежка, о которой в своих нищих семьях пацаны могли только мечтать, а потому проявили завидное рвение в учебе, чтобы не оказаться за воротами. Уже через неделю половина пацанов уверенно заняли рабочие места за верстаками и станками, а остальные из кожи лезли, чтобы за ними угнаться. Конечно, за молодежью нужен был глаз да глаз, чтобы они соблюдали технику безопасности и не поотрубали себе рук и ног, но выполнение рутинной работы им можно было доверить.
Не знаю, насколько я хороший педагог, вполне может быть, что мне просто повезло и к нам попали в основном самородки, но трое учеников проявили недюжинный талант к токарной работе и быстро разобрались, как пользоваться мерительным инструментом, шаблонами и калибрами. Эту троицу я и назначил бригадирами учеников первого новгородского ПТУ и поручил им подобрать еще пятерых толковых хлопцев из своих знакомых. Чтобы ученики не спали прямо на полу у станков, я заказал для них отдельную избу, которая всего за день была собрана «под ключ» из готового сруба бригадой плотников. Братья Лютые быстро организовали быт для своих подопечных по подобию того, к которому сами привыкли еще в Верее, и вскоре старый амбар окончательно превратился в маленький завод.
Благодаря совместным усилиям дела в мастерской пошли на лад, и колесное производство постепенно встало на поток. 25 апреля нам удалось выставить на продажу первую партию тележных колес, которая сразу разошлась по покупателям, и наша фирма наконец вышла из глубокого финансового кризиса. О нашем товаре мгновенно узнали перекупщики и зачастили в мастерскую, предлагая выкупить весь товар, но я подписывался только на ограниченные партии, чтобы прощупать конъюнктуру рынка, отпугивая возможных кидал пятидесятипроцентной предоплатой на запуск производства.
Наша жизнь понемногу начала налаживаться, и я даже начал строить планы на будущее, прикидывая различные варианты своей легализации, но конкретных решений не принимал, дожидаясь открытия навигации на Волхове и возвращения в Новгород Еремея Ушкуйника.

Глава 16

Закончился сумасшедший апрель, заполненный под завязку делами и заботами, и наступил май. Снег окончательно сошел, в полях зазеленела трава, а на деревьях появилась молодая листва. Наша жизнь окончательно вошла в спокойную колею, и бесконечные авралы канули в Лету. Все бы ничего, но в полдень 3 мая ко мне в комнату вбежала перепуганная до смерти Машка и прямо с порога прокричала:
– Александр Данилович, спрячь меня, пожалуйста! Они за мной пришли, они меня ищут!
– Кто они и кто тебя ищет? – удивился я.
– Дружинники боярича, которые меня у Садко купили! Это они скоморохов убили и меня снасильничали, а теперь вызнали, что я живая осталась, и убивать меня пришли!
До этой минуты я не был в курсе всех подробностей побега Марии, потому что до поры решил не донимать девушку расспросами, опасаясь за ее психическое здоровье, да и дел у меня было по горло. Своим бойцам я тоже строго-настрого запретил беседовать с Марией на эту щекотливую тему, а потому сейчас оказался в полном замешательстве. Сам не знаю почему, но я не удосужился сопоставить очевидные факты и был абсолютно уверен, что избили и изнасиловали девушку скоморохи. В результате этой промашки заявление Марии о пришедших по ее душу дружинниках какого-то боярича стало для меня весьма неприятной неожиданностью.
– Мария, успокойся и расскажи толком, что случилось. Разве не скоморохи тебя обидели и хотели убить?
– Нет, Александр Данилович, Садко меня сманил убежать в Литву, где обещал на мне жениться. Вот я, дура, и поверила его сладким речам, а он меня обманул и продал людям новгородского боярича. Потом у них спор какой-то вышел, и боярский воевода приказал убить скоморохов. Воевода самолично Садко голову срубил, а его вои меня избили и снасильничали. Особливо Малюта надо мной изгалялся и зарезать хотел, только воевода решил, что я и так помру. Я когда стираное белье во дворе вешала, то увидела, как этот Малюта со своим товарищем на постоялый двор вошел и спрашивал привратника про гишпанку! Они за мной пришли, они меня ищут! – всхлипывая, ответила Мария.
– Сиди здесь и дверь никому, кроме меня, не открывай, а я пойду посмотрю на этого Малюту. Какой он из себя?
– Его легко узнать, он в кольчуге, и шапка у него красная, куницей отороченная. Дружок евонный в жупан литвинский одет!
– Все ясно, а ты пока сиди тихо как мышь! Я пойду разберусь с гостями дорогими, должок за ними числится, да и вопросов у меня к ним целая куча накопилась!
Выйдя из комнаты, я направился во двор и прямо на крыльце гостиной избы столкнулся с обидчиками Марии. Крепкий парень в кольчуге о чем-то оживленно беседовал с приказчиком хозяина, а его спутник стоял поодаль и в разговор не вмешивался. Я с отсутствующим выражением лица прошел мимо и свернул за угол гостиной избы, где сразу уселся на завалинку, делая вид, что греюсь на солнышке, и стал подслушивать.
– Значит, говоришь, не останавливалась у вас гишпанка? – услышал я голос Малюты.
– Нет, не было такой. У нас постоялый двор для простого люда, а немцы в Новгороде останавливаются. Пойду я, меня хозяин зовет. Я здесь с вами лясы точу, а у меня дел невпроворот, – закончил разговор приказчик, и я услышал, как хлопнула дверь.
– Говорил я тебе, Малюта, что зря мы ноги бьем, не могла гишпанка в такой дыре остановиться! Давай вернемся лучше в усадьбу, там уже и обед готов, а то с утра бегаем голодными, как собаки непривязанные, – раздался голос второго визитера.
– Егорий, тебе бы все жрать да спать! С меня спрос будет, а ты в стороне окажешься! Боярич словно взбесился, гишпанку свою ненаглядную найти требует. А как боярич прознает, что мы казну скоморошью меж собой поделили? Опасаюсь, что одними батогами мы тогда не отделаемся!
– Дык воевода больше половины казны себе забрал, а мы остаток на четверых поделили. Если боярич про казну прознает, то и воеводе достанется на орехи. Нет, не выдаст нас воевода!
– Воевода, может, и смолчит, но даже если все наружу выйдет, так он все одно отопрется! Это у вас языки без костей, вот отсюда беда может случиться! Ты сам вчера слышал, как Тимоха бахвалился в трактире, что прибыток нам большой привалил, а ведь жалованье нам еще не плачено!
– Так Тимоха меж своих разговор вел, а не перед чужаками!
– Свои у тебя воши в портках, а в трактире чужих ушей полно! В другой раз рожу дураку языкастому разобью, чтоб не трепался! Ладно, сейчас только к пристани съездим, и хватит на сегодня. Там пришлые люди из Москвы колесную мастерскую сладили. Хозяин трактира, где гишпанка песни пела, баял мне, что его человек в той мастерской кого-то из охранников гишпанки видел. Может быть, чего там вызнаем да на след нападем. Ну а опосля в трактире у немцев отобедаем. Там вино заморское и еда – пальцы оближешь! Надоели мне помои, которыми нас в усадьбе дура эта жирная потчует! Сама свинья свиньей и дружину как свиней кормит!
Из подслушанного разговора мне стало понятно, что Малюта с приятелем ищет мифическую гишпанку, а о том, что мы имеем к ней прямое отношение, пока не знает. Однако кто ищет – тот всегда найдет, а потому нужно постараться обрубить концы, да и расквитаться за Машку не помешало бы. В голове сразу начали прокручиваться варианты расправы над незваными гостями, хотя чувство самосохранения подсказывало, что лучше нам с боярскими дружинниками не связываться. Но судьба-злодейка повернула все по-своему.
Закончив разговор, дружинники сошли с крыльца и направились к воротам постоялого двора, где Малюта спросил привратника:
– Где, говоришь, колесная мастерская стоит?
– Так вон их старшой на завалинке сидит, вы с ним поговорите, – ответил привратник.
Так было раскрыто мое инкогнито. Что-то предпринимать было поздно, я увидел, как дружинники направляются ко мне.
– Любезный, ты хозяин колесной мастерской, что у пристани стоит? – спросил Малюта.
– Я хозяин, но весь товар у меня до конца мая расписан, так что через пару седмиц приходите. Может, тогда что и появится, а сейчас товара нет, – включил я «дурку».
– Мы не за товаром пришли, у нас к тебе вопросы есть.
– Ну если вопросы есть, тогда спрашивай, – продолжил я придуриваться.
В этот момент во двор въехал на телеге Павел Сирота и увидел меня разговаривающим с незнакомцами при оружии. Мой телохранитель сразу насторожился и подошел к нашей компании, занимая удобную позицию для возможной атаки.
– Командир, пора за укладом ехать, а то обода скоро кончатся. Кузнец сказал, что у него уклада хватит только на два дня, может работа встать, – произнес Павел, подозрительно поглядывая на незнакомцев.
– Раз надо, значит, поедем. Пошли перекусить захватим, а потом в дорогу. – Ответив Сироте, я повернулся к дружинникам и заявил: – Уважаемые, о чем вы меня хотели спросить? Прошу извинить, но мне недосуг здесь рассиживаться, дела ждут.
– Дошло до нас, что твои люди были в охране у гишпанки, которая в трактире на Петровом дворе пела. Вот мы и интересуемся: куда она съехала?
– Слышал я про такую. Если сильно интересуетесь, то подождите меня в трактире на выезде из посада и пообедайте пока. Меня время торопит, но, как только со своим человеком дела решу, сразу туда подъеду, вот там мы о гишпанке и потолкуем. Пошли, Сирота, в избу, – приказал я Павлу, показывая всем своим видом, что разговор закончен, и встал с завалинки.
Малюта одобрительно кивнул, после чего вместе с приятелем направился к коновязи, где были привязаны их лошади. Дружинники ловко вскочили в седла и съехали со двора. Мы с Сиротой поднялись ко мне в комнату, и я приказал Машке нас впустить. Пока девушка разбирала баррикаду, выстроенную ею за дверью, у меня уже в общих чертах сложился план боевой операции. Как только мы вошли внутрь и закрыли за собой дверь, я начал излагать свою задумку:
– Машка, дружинники не за тобой приехали, они гишпанку ищут. Ты сейчас больше на перепуганную курицу похожа, а не на деву заморскую, так что можешь не опасаться, тебя никто не ищет! Однако спускать выкрутасы Малюты я не намерен и за своих людей этим волкам позорным глотки порву! Значит, действовать будем так! Сирота, проверь наши «дефендеры» и спрячь их в телеге под соломой. Конечно, лучше обойтись без шума, но мало ли как дело повернется, однако стрелять будем только в самом крайнем случае! Возьмем этих уродов в ножи, а потом погуторим с ними за жизнь. Боярские дружинники нас за мужичье лапотное держат, а потому опасаться не должны. Я скажу Малюте, что человек, который знает, куда уехала гишпанка, живет в деревне Лужки, где мы перед приездом в Новгород останавливались. Они наверняка на это купятся и поедут с нами. Когда в лесу через ручей переедем, я заднее колесо с тележной оси сброшу и попрошу дружинников нам помочь поставить колесо на место. Они спешатся, вот здесь мы их и упакуем. Да, чуть не забыл! Павел, захвати с собой заступ и лопату, пригодятся. Тебе все понятно?
– Я все понял, командир! Сделаем в лучшем виде!
– Машка, а ты пока во двор не выглядывай и побудь у меня в комнате. Мы с Павлом поквитаемся с насильниками за твой позор, и я думаю, что они о тебе забудут навсегда.
Мария хотела что-то сказать, но, закусив губу, только согласно кивнула. Я улыбнулся, чтобы ободрить девушку, после чего мы с Павлом вышли из комнаты.
Уже через полчаса наша телега подъехала к трактиру, в котором мы договорились встретиться с дружинниками. Сирота остался на улице, а я вошел в трактир, где присоединился к сидящему за столом Малюте и его подельнику.
– Что про гишпанку расскажешь? – сразу спросил Малюта.
– Люди говорят, что за спрос деньгу не берут, только с деньгой оно как-то лучше вспоминается. Правда, много я не знаю, но всего за десяток кун могу вас свести со знающим человеком, – начал я свою игру.
– Ты, друг, широко рот не разевай, подавишься! Три куны с тебя за глаза хватит, только если какую напраслину баешь, то и по сусалам можешь получить! – принялся торговаться Малюта.
Сошлись мы на четырех кунах, и я рассказал дружинникам, что знающий человек живет в деревне Лужки. Эта деревня расположена у дороги на Вышний Волочек в десяти верстах от Новгорода, и мы якобы как раз туда направляемся. Обогатившись этой информацией, особой радости Малюта не выказал, но все-таки решил ехать вместе с нами. Я стребовал с дружинника две куны задатка, и мы отправились в путь.
Все прошло, как было запланировано. В условленном месте я вытащил из оси стопорный клин, и вскоре тележное колесо укатилось с дороги. Я, чертыхаясь, остановил лошадь и попросил Малюту с приятелем помочь нам надеть на ось соскочившее колесо. Боярские дружинники повелись на эту разводку, ну а дальнейшее было делом техники. Два удара, и оба дружинника мешками повалились на землю. Связав пленников заранее заготовленной веревкой, мы с Павлом вернули колесо на место и быстро погрузили тела на телегу. Сирота повел в поводу трофейных лошадей, а я погнал телегу в глубь леса.
Отъехав от дороги метров на триста, я остановил лошадь на небольшой поляне возле поваленного ветром дерева. Пока Павел копал братскую могилу под выворотнем, я вел задушевную беседу с Малютой, то есть в прямом смысле вынимал из него душу. Чтобы не заморачиваться лишними разговорами, я для повышения искренности собеседника сразу заколотил Малюте под ногти парочку щепок. Непривычный к такому обращению насильник и убийца сразу поплыл, рассказав даже то, о чем я его не спрашивал. Подтвердить полученную информацию у его подельника нам так и не удалось, потому что Сирота перестарался во время захвата и проломил пленнику голову. Приятель Малюты никак не хотел приходить в сознание, поэтому его пришлось просто прирезать, так как мы не собирались торчать в лесу до утра.
Увидев жестокую расправу над своим приятелем, Малюта зарыдал, как ребенок, и стал умолять, чтобы мы его не резали. Я человек покладистый, и если меня хорошо попросить, то я всегда иду человеку навстречу. Растроганный скулежом Малюты, я выполнил его слезную просьбу и не тронул даже пальцем. Мы с Павлом покрепче связали насильника Марии и закопали живьем, положив сверху труп его подельника.
Даже если ты последняя сволочь и зарабатываешь на жизнь, убивая людей, то не делай из этого забавы, истязая ради удовольствия свои жертвы! Знай, что когда-нибудь тебе придется за все ответить сполна, и ты захлебнешься кровью невинных жертв, проклиная тот день, когда появился на свет. Так устроен мир со дня его Сотворения! «Око за око, зуб за зуб» – заповедано нам в Ветхом Завете, а все «либерастические» отмазки придуманы для баранов, чтобы их было проще стричь. В Чечне я был свидетелем весьма поучительного случая на эту тему. Наши саперы поймали четырнадцатилетнего парнишку за установкой фугаса и, надавав ему по шеям, просто отпустили. По заведенному порядку пацана нужно было сдать особистам, но тогда с парнишки спросили бы по полной программе, а саперы всего неделю как прибыли в зону боевых действий и еще не успели хлебнуть лиха. На следующий день эти же саперы подорвались на другом фугасе, установленном этим же пареньком. Тогда погибли четверо бойцов и еще семь человек получили серьезные ранения. На этот раз малец получил свое, а вместе с ним и вся его семейка, которая зарабатывала на жизнь установкой фугасов. Не пожалей ребята того паренька, может быть, сами остались бы живы, да и семья малолетнего террориста, скорее всего, уцелела бы, а так проявленная не к месту жалость закончилась большой кровью.
Допрос пленника обогатил меня новыми знаниями о новгородских политических раскладах и личности козла, который решил купить себе живую игрушку. Позарился на нашу Машу единственный сын бывшего новгородского посадника боярина Василия Глазоемцева, двадцатилетний Димитрий. Если верить словам Малюты, то заказчиком похищения оказался мажор, победивший на аукционе «Гюльчатай, открой личико». Боярич Димитрий являлся единственным наследником новгородского олигарха, поэтому родители ему ни в чем не отказывали. Боярин Василий Глазоемцев был полностью занят политической борьбой и умножением семейного богатства, поэтому сына воспитывала мать.
Боярыня Градислава, в крещении Мария, в единственном чаде души не чаяла и в результате вырастила из сына настоящего морального урода. В повседневной жизни Димитрием руководило только одно слово – «хочу», ибо ему ни в чем не было отказа, а на втором месте стояли понты, которыми он мерился с другими представителями новгородской «золотой молодежи». Поэтому заморской гишпанке была предназначена роль очередной дорогой сексуальной игрушки, которой можно похвастаться перед приятелями.
Малюта, спасая свою шкуру, много чего порассказал о забавах новгородских мажоров и незавидной судьбе похищенных по их приказу девиц. По его словам, в Новгороде образовался клуб молодых богатых извращенцев, которые начитались книг о римских оргиях и стали подражать нравам, царившим во времена Калигулы. Для этих целей у компании имелась снятая в складчину охотничья усадьба, где юнцы развлекались в стиле Синей Бороды, ну а Малюта с коллегами подчищал за своими хозяевами следы их преступлений.
Я поинтересовался у пленника судьбой гишпанки и получил ожидаемый ответ. Обычно, после того как боярич с приятелями наиграется и получит свое, недавний предмет вожделения ждала весьма незавидная участь. Скорее всего, Марию пропустили бы через охранников, а потом по-тихому удавили где-нибудь на конюшне, а тело утопили в Волхове.
Помимо личных поручений княжича Малюта выполнял у боярского воеводы по прозвищу Тур всю грязную работу подобного рода и находился у него в чести и доверии, а потому был в курсе многих семейных тайн рода Глазоемцевых. Видимо, заплечных дел мастер почувствовал, что пришел час расплаты, и вываливал на меня всю грязь, накопившуюся в душе, чтобы хоть как-то потянуть время. Однако я не священник, чтобы отпускать грехи всякой сволочи, поэтому слушал исповедь Малюты с плохо скрываемым отвращением.
Полученная в результате допроса информация меня не радовала, так как мы невольно влезли в грязные тайны хозяев Новгорода, от которых лучше держаться как можно дальше. Если наши с Сиротой проделки выплывут на белый свет, то не сносить нам головы. Правда, я не особо испугался, так как, снявши голову, по волосам не плачут, а жить в постоянном страхе невозможно, да и глупо.
Расправившись с Малютой и его приятелем, мы с Павлом решили не мародерствовать и не соблазнились вещами покойников. Разумеется, серебро из кошельков мы вытрясли, но остальные трофеи похоронили вместе с хозяевами, уж очень приметными оказались оружие и доспехи. Лошадей тоже пришлось бросить, сняв с них предварительно седла и сбрую. Конечно, кони наверняка попытаются вернуться в свою конюшню, и по правилам следовало их убить, но животные ни в чем не виноваты, и у меня просто не поднялась рука. Да, я поступил глупо, но будем надеяться, что на скотину кто-то позарится и умыкнет бесхозное имущество, а это собьет расследование с нашего следа. Пропавших дружинников наверняка станут искать, но в первую очередь грешить будут на известных врагов Малюты, а рыльце у него в пушку. Если сбросить со счетов свойственную людям в подобных ситуациях паранойю, то мы с Сиротой в этом деле не засветились, а потому находимся в самом конце списка подозреваемых.
Пока я обдумывал возможные расклады и анализировал обстановку, мы выехали из леса, и впереди показались окраины посада. Лошадь, почувствовав скорое возвращение в конюшню, бежала резво без понукания. На очередной выбоине телегу сильно тряхнуло, и я невольно выругался. Сирота, видимо, заметил, что я отвлекся от дум, и обратился ко мне:
– Командир, а не слишком ли мы с тобой перестарались, закопав Малюту живьем? Бог тебе судья, так как решение было на тебе, но у меня все равно от таких дел мороз по коже. Может быть, нужно было добить?
Увы, но ответа на этот вопрос у меня не было, поэтому я промямлил:
– Я теперь и сам не знаю. Не ожидал я от себя такого вывиха, только назад ничего уже не воротишь. Павел, у тебя есть родня?
– Нет никого, один я как перст. Правда, была вроде в Рязани тетка троюродная, только я ее ни разу не видал, да и давно это было.
– Вот и у меня почитай никого нет на всем белом свете. Машка наша тоже сирота бесприютная. Конечно, она та еще сучка и продала нас всех за полушку, но она наша сучка , Павел. Не может выжить человек на Руси без семьи, в одиночку, – или убьют, или похолопят, тебе это самому прекрасно известно. Можешь мне не верить, но вы теперь для меня родная семья, и, случись что-то подобное с любым из вас, я жизнь положу, но посчитаюсь с обидчиком. Мне сложно объяснить, почему так произошло, поэтому приведу тебе пример из своей жизни. Меня долго носило по свету, и нахлебался я бед по самое горло.
Знавал я мужей разных, плохих и хороших, но особо запомнился мне один человек. Как-то повстречал я в стране франков боярина тамошнего по имени Антуан Экзюпери. Был он храбрым воином и человеком доброты необыкновенной. Экзюпери очень любил детей и придумывал для них сказки. Я как-то слышал одну его сказку о маленьком княжиче, вотчина которого находилась на далеком острове. Остров был очень маленький, а подданными у княжича были только Цветочек Аленький и барашек. Всю сказку я не слышал, да и неважно это. Запали мне тогда в душу слова этого княжича, он сказал: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Вот и мы приручили Марию, поэтому в ответе за нее не только перед Богом, но и перед собственной совестью. Машка девка еще молодая и глупая, но Бог дал ей певческий дар, греющий людские души. Во многом теперь от нас зависит, как ее жизнь повернется, но урок за свое предательство она получила жестокий. «Не судите, да не судимы будете», – заповедал нам Христос, поэтому каждому человеку нужно дать шанс исправить свои ошибки.
– Удивил ты меня, командир! Я думал, что душа у тебя давно в камень превратилась и нет в тебе ни страха Божьего, ни жалости, а оно вон как выходит. Ели ты так за нас стоишь, то и я живота за тебя не пожалею. Только жалость люди почти всегда за слабость почитают, и она часто боком выходит. Если не будешь держать все в себе, то именно в это место тебе нож и воткнут, так что лучше остерегись.
– Знаю я про это, Павел. Только если не иметь в душе жалости, то быстро превратишься в зверя дикого, а тогда это уже не жизнь!
Мы беседовали с Павлом за жизнь почти всю дорогу. Парень, наверное, тоже решил выговориться, и я узнал, как ему с матерью довелось хлебнуть горя. Отца у Сироты не было. Мать Павла попала в полон к татарам и забеременела от татарина. Пленников отбили, только родился у незамужней девушки наполовину татарчонок, которого только ленивый не пинал походя. Она вышла замуж за престарелого вдовца, который использовал ее как рабочую скотину, а Павла даже за человека не считал. Жили они в Рязани, и вырос Сирота фактически в хлеву, так как боялся своего отчима как огня. Когда Павлу исполнилось одиннадцать лет, мать умерла от горячки, и отчим выгнал приемыша со двора. Павел прибился к городской банде и до восемнадцати лет жил воровством, разбоем и грабежами. Однажды главарь допустил роковую ошибку, и банда ограбила кого-то из власть имущих, в результате чего попала под раздачу. Кто-то из своих выдал малину, где зимовали бандиты, и княжеские дружинники вырезали всех под корень. Сирота выжил лишь потому, что его отправили с посланием к скупщику краденого. Узнав об уничтожении банды, Павел бросился в бега и направился в Верею, где абсолютно случайно попал в боярскую дружину. Когда я решил бежать из усадьбы, Сирота присоединился ко мне, потому что не хотел висеть на дыбе в Разбойной избе.
«Вот такие пироги! А я наивно думал, что вижу своих гвардейцев насквозь!» – корил я себя за самомнение, слушая рассказ Павла, но жизнь преподносит порой и не такие сюрпризы.
На постоялый двор мы вернулись еще засветло и освободили из заточения Машку. Павел успокоил девушку известием, что ей больше ничто не угрожает, но не рассказал о том, что мы убили ее обидчиков, хотя эта информация являлась секретом Полишинеля.
Исчезновение Малюты и его подельника не вызвало особого переполоха в Новгороде. По крайней мере, на постоялом дворе никто с расспросами о судьбе дружинников боярина Глазоемцева не появлялся. Произошедшее в лесу уже на третий день практически стерлось из памяти. Если честно, то ни разу во сне мне не привиделся закопанный живьем Малюта, хотя я подспудно опасался таких посещений, памятуя о расхожих литературных штампах. Наверное, Малюта со своим дружком получили по заслугам, а потому моя совесть посчитала их смерть за благое дело и не трепала мне нервы. Увы, но жизнь состоит из более важных забот, чем интеллигентские рефлексии по типу Раскольникова, и я полностью погрузился в работу колесной мастерской.
К этому моменту финансовый кризис миновал, и наступила пора расширить номенклатуру производства новыми видами изделий. Потолкавшись на новгородском Торгу, я выяснил, что гарантированным спросом пользуются щиты и стрелы для луков. Хороший щит – изделие далеко не простое и стоит приличных денег, к тому же это расходный материал, требующий регулярной замены. В бою воин принимает на щит мощнейшие удары, и от его качества и надежности зачастую зависит жизнь. Ни один доспех не выдержит удара боевого топора или секиры, а потому основной защитой является щит. Если сделать щит из толстых дубовых досок, то с таким тяжеленным девайсом можно стоять только на крепостной стене, а в маневренном пешем бою долго не побегаешь.
Времена римских легионов давно миновали, и щит римского образца канул в Лету, поэтому в ходу были в основном обтянутые кожей круглые щиты, которые почему-то назывались кулачными. Если ставить на поток стандартный щит скандинавского типа, то особо не обогатишься, так как такой щит практически не отличается по трудоемкости от изготовления бочки. Мало того, для такого щита нужна качественная древесина твердых пород, которую довольно сложно обрабатывать. Татары зачастую плели для своих щитов каркасы из прутьев наподобие корзин, но такой щит защищал только от стрел, а копье пробивало плетеный щит насквозь вместе с хозяином.
О существовании обычной фанеры на Руси пятнадцатого века даже не подозревали, и я решил организовать производство этого новомодного продукта. Изготовить простейший лущильный станок не проблема, а приводом для него служил обычный ворот, в который были запряжены лошади, ходящие по кругу. От ворота через две деревянные шестерни вращение передавалось на бревно, от которого с помощью ременной передачи приводились в движение токарные станки и другие механизмы мастерской.
Костный клей стоил недорого, а с помощью простейшего винтового пресса десять слоев шпона склеивались в фанерный лист, при этом щиту придавалась выпуклая форма. Затем заготовка щита заневоливалась в клиновом кондукторе и отправлялась в глинобитную сушильную камеру, которую мы соорудили во дворе и отапливали древесными отходами. В двадцать первом веке широко бытует заблуждение, что печи всегда строились из кирпича, а на самом деле печи на Руси были в основном набивными из глины. Сначала сооружалась плетенная из лозы опалубка, в которую набивался специальными толкушками глинный раствор. После просушки печь протапливалась, опалубка просто выгорала, и можно пользоваться. Глины на берегу реки было навалом, специалистов печного дела тоже искать долго не пришлось, и уже 11 мая мы выпустили в продажу первую партию из пятнадцати фанерных щитов.
С новой продукцией нам даже не пришлось отправляться на Торг, потому что наша фирма была на слуху, и на следующий день в нашу мастерскую заявились трое представителей от щитовиков, изготавливающих аналогичную продукцию. Поначалу представители щитового цеха попытались гнуть пальцы и запугивать конкурента, но я не повелся на угрозы и предложил коллегам договориться полюбовно к всеобщей выгоде. Чтобы довести щит до товарного вида, требовалось много времени и сил, а потому я предложил продавать щитовикам только фанерные заготовки, которые новгородские мастера затем должны были доводить до ума. Торговались мы около часа, и я, поломавшись для убедительности, позволил новгородцам «объегорить» себя и согласился на треть цены от готового изделия. Расстрига быстро оформил договор, и мы с визитерами расстались добрыми друзьями. Новгородцы были уверены, что облапошили пришлого простофилю, не догадываясь, что изготовить десять фанерных заготовок в смену для нас что два пальца об асфальт.
Параллельно с фанерным производством я решил заняться серийным производством стрел. Качественная стрела изготавливается из двух склеенных планок, чтобы избежать последующего коробления, и только потом заготовка доводится до ума вручную, а это тот еще геморрой. Стрелы должны быть не только прямыми, но и одинаковыми по длине и весу, а добиться такого результата довольно сложно. Наколоть заготовок из бревна не проблема, однако после склеивания и просушки каждая стрела обстругивалась вручную, затем пропитывалась олифой из кипяченого конопляного или льняного масла и покрывалась канифольным лаком. Когда древко стрелы готово, на него необходимо установить наконечник и прикрепить оперение. Это в двадцать первом веке ружейная пуля расходный материал, а в древности после боя стрелы вырезали из тел поверженных врагов – настолько они были дороги.
Проблему обработки заготовок для стрел я намеревался решить с помощью примитивного бесцентрового шлифовального станка. Для тех, кто не в курсе, как работает этот агрегат, поясню: это два абразивных круга, вращающиеся навстречу друг другу, в зазор между которыми по направляющей проталкивается заготовка. Абразивный круг несложно изготовить из речного кварцевого песка, который я обнаружил во время поисков глины для сушильной камеры. Смесь песка и костяного клея прессуется в деревянной опоке с помощью винтового пресса между двумя тканевыми прокладками из мешковины, а затем круг сушится в сушильном шкафу. Разумеется, качество таких кругов было довольно низким, но для обработки деревянных заготовок стрел и такой самопальный абразив вполне подходил. Наконечники мы закупали на Торгу, а для сборки стрел я нанял надомников из семей мальчишек, взятых в обучение.
На отладку производства ушла всего неделя, и 15 мая первая сотня стрел ушла в продажу. Как только наш товар появился на рынке, ко мне в мастерскую снова пришла делегация от конкурентов, которую на этот раз я послал в известном всем направлении. Если щитовики были сплоченным цехом и обладали серьезным влиянием в Новгороде, то изготовление стрел являлось в основном семейным бизнесом, и каждый работал сам на себя.
С этими визитерами разойтись миром не удалось, и нам с Сиротой пришлось помахать кулаками, чтобы внушить к себе уважение. Правда, когда началась буча, я не сразу сориентировался в обстановке и схлопотал по уху от возглавлявшего делегацию вредного старикашки, ну а потом пошло-поехало. Гостей было пятеро, четверо из которых оказались здоровенными мордоворотами и, скорее всего, были наняты для силовой поддержки. В мастерской были только мы Павлом, так как остальной народ разъехался по делам, и поначалу драка развивалась не по нашему сценарию. Если я сумел отмахнуться и вырубить своего противника, то на Сироту навалились сразу трое и загнали парня в глухую защиту. Я врезал деду, затеявшему разборки, в лоб и бросился к Павлу на подмогу, но неожиданно в драку ввязались трое щитовиков, приехавших за товаром. Общими усилиями мы отоварили оборзевших гостей и выкинули их бездыханные тела со двора мастерской.
Как потом оказалось, напавший на меня старикашка являлся известным бузотером и постоянно нарывался на неприятности. За такое поведение он был неоднократно бит, но своего склочного характера так и не изменил. Старый козел в принципе представлял только самого себя и нанял для запугивания конкурентов известных кулачных бойцов, подрабатывающих рейдерскими наездами. У щитовиков на эту компанию давно вырос здоровенный зуб, так как они не раз на новгородском вече дрались с этой четверкой, ну а тут подвернулась такая возможность отомстить за обиды. Как я потом узнал, в первый момент щитовики остерегались ввязываться в разборки, опасаясь получить по роже, но, когда я всего с двух ударов завалил знаменитого кулачного бойца Федора Кожемяку, решили поучаствовать в веселье. Федор был крепким орешком, и так просто такого бугая завалить невозможно, но после удара сапогом в ухо с разворота и добавки коленом в зубы в прыжке мало кто останется на ногах. Тайский бокс развивался за тысячи верст от Древней Руси, а русские бойцы привыкли работать кулаками, поэтому никто из них не ожидал удара ногой в голову.
Расправившись с рейдерами, мы с пришедшими на помощь щитовиками закрепили боевое братство распитием баклажки с самогоном и расстались закадычными друзьями.
Правда, на этом история с рейдерским наездом не закончилась, и на следующее утро Федор Кожемяка заявился в мастерскую с десятком своих дружков, но на этот раз вся моя дружина была в сборе, и новгородские гопники огребли по полной программе. Неожиданным нападение не было, и со всей округи сбежалась большая толпа зрителей, чтобы посмотреть, как нас будут воспитывать. Молва о драке в мастерской разнеслась по городу быстро, да и Кожемяка еще с вечера грозился отомстить за выбитый ему зуб, поэтому мы его уже ждали. Мы в полном составе вышли со двора навстречу незваным гостям и показали мастер-класс рукопашного боя двадцать первого века.
Били мы мужиков сильно, но аккуратно, поэтому несовместимых с жизнью травм не нанесли никому. Конечно, отметелить не готовых к хитрым приемам новгородских бойцов можно было в два притопа, однако я решил преподать наглядный урок их возможным последователям, поэтому лупили мы мужиков напоказ.
Сначала мои гвардейцы «отсушили» противникам ноги мощными ударами по мышцам бедра, ну а когда те стали ползать как черепахи, началась потеха. Удары в прыжке, с разворота, подсечки, броски через спину исполнялись на бис, после чего упертым мужикам давалась возможность подняться на ноги, и все начиналось по новой. В конце концов мы доигрались, и один из бойцов Кожемяки вытащил засапожник и ухитрился зацепить Никодима Лютого. За брата сразу вступился Василий и сломал беспредельщику руку. Шоу пришлось срочно сворачивать и вырубать всю компанию в лежку. К счастью, рана у Никодима оказалась пустячной, и я решил не усугублять положения, хотя за кровь мог стребовать с обидчика виру.
Шоу с мордобоем резко подняло наш авторитет в посаде, но широкая популярность имела и негативные стороны. Конечно, по всем законам мы были в своем праве, и официально наехать на нас не могли, однако мы побили горожан, а за это нам наверняка постараются выставить ответку.
Однако жалеть о случившемся было поздно, к тому же если всего лишь раз дать слабину, то только ленивый тебя не запряжет и не сядет на шею.

Глава 17

Борьба за место под солнцем и начавшиеся конфликты с местными жителями поставили ребром вопрос об усилении нашей боевой мощи. Конечно, «дефендеры» дают значительное преимущество в возможных силовых разборках, но если новгородские власти возьмутся за нас всерьез, то просто задавят мясом. При таком раскладе фактор неожиданности при применении многозарядного огнестрела уже не будет играть большой роли, а потому требовалось срочно принять меры.
Вторым серьезным аргументом в пользу воссоздания оружейного производства на более высоком технологическом уровне послужил еще один важный фактор – низкое качество моего огнестрела. Хотя серьезных боев за время нашего похода из Рязани в Новгород мы не вели, но даже при таком раскладе на оружейных стволах были хорошо заметны следы расстрела и коррозии. Все-таки я не особо великий знаток нюансов металлургии и кузнечного дела, понимание которых приходит только с опытом. Конечно, общие принципы мне знакомы, и я не криворукий теоретик, но всем хорошо известно, что дьявол прячется в мелочах. К качеству механической обработки «дефендеров» сложно придраться, однако я наделал много мелких технологических ошибок при выковывании стволов, что отрицательно сказалось на их долговечности.
Несмотря на все проблемы и заморочки последнего времени, мне хватило ума не пустить дело модернизации «дефендеров» на самотек и удалось заменить стволы, изготовленные в Верее, на более качественные из свейского уклада, купленного на новгородском Торгу. Я лично новые стволы для ружей не ковал, а заказал у местных мастеров два десятка заготовок по деревянному образцу. На всю работу у кузнецов ушел почти месяц, да и содрали они с меня три шкуры, однако результат того стоил. Мой заказ был выполнен всего за неделю до драки с бандой Кожемяки, но я все-таки успел заменить стволы на четырех «дефендерах», ну а после вышеизложенных событий пришлось форсировать работу. Как только был готов новый токарный станок по металлу, я начал доводить стволы до ума и преуспел. Новгород для Руси пятнадцатого века – настоящий лидер технологий и крупный промышленный центр, а потому многое из необходимого инструмента и материалов можно было просто купить на Торгу, а не корпеть над каждой копеечной мелочью. Конечно, обновленный «дефендер» с более длинным и качественным стволом усилил нашу боевую мощь, но все равно это были лишь полумеры.
Серьезным аргументом при защите колесной мастерской от недругов могла стать пушка, но при нынешнем развитии технологий создать более или менее современное орудие невозможно. На новгородских стенах пушки стояли, правда, порох оказался товаром довольно дорогим, однако при наличии денег купить его можно было без проблем. Поэтому при наших нынешних финансовых возможностях я решил не экономить на боезапасе и прикупил пару двадцатикилограммовых бочонков с порохом у несунов из городской стражи за пять литров самогона. Увы, но, как говорится, русский родину не продаст, но пропьет запросто.
Для выяснения технологического уровня современного литейного производства мне пришлось разработать целую шпионскую операцию, чтобы пробраться в одну из крепостных башен у южных ворот Новгорода. В этой башне были установлены самые мощные новгородские артиллерийские орудия, однако я буквально выпал в осадок от увиденного.
Разрекламированная новгородская «вундервафля» представляла собой страхолюдную хрень, собранную из кованых железных полос, стянутых металлическими кольцами. Весило это сооружение немерено и было закреплено на здоровенной дубовой колоде. Это чудо-юдо оружейного искусства калибра «голова пролезет» стреляло речной галькой всего на триста метров – по принципу «на кого Бог пошлет!» Несмотря на свои монструозные размеры, реальной боевой силой пушка не была, так как могла стрелять не чаще одного раза в два часа, а если говорить честно, то являлась больше психологическим оружием для устрашения противника.
Чтобы выведать эту страшную военную тайну, я напоил самогоном главу пушечного наряда, и тот выдал всю подноготную своей опасной и нелегкой профессии. На поверку оказалось, что пушкари заряжали пушку только половинным от нормы зарядом пороха, потому что сами до икоты боялись разрыва орудия, а потому пушка не стреляла каменным дробом, а скорее швырялась камнями. И на фига, спрашивается, козе баян?
Литых пушек более или менее серьезного калибра в наличии не оказалось, а те бронзовые и медные хлопушки, что имелись в наличии, копировать было бессмысленно.
Полученная от пушкарей информация одновременно удручала и радовала. Увы, но оборона Новгорода держалась только на высоте крепостных стен и героизме их защитников, однако планомерного штурма регулярным войском город не выдержит, и стоящие в башнях страхолюдные монстры ему не помогут! Правда, можно взглянуть на создавшееся положение и с другой стороны: если мне удастся создать даже примитивную казнозарядную артиллерию, это станет весьма серьезным аргументом, против которого не попрешь. Однако это были только мечты идиота, ибо собственный литейный двор был мне не по карману, да и таскать за собой тяжелую пушку по нынешнему бездорожью практически невозможно.
Обсосав эту проблему со всех сторон, я решил на первых порах остановиться на производстве мин и управляемых фугасов, начиненных готовыми поражающими элементами. Тратить дорогой свинец на эти цели накладно, да и весить тогда фугас будет немерено, а таскать его придется на собственном горбу. Тупо копировать технологически отсталые изделия своих предков было глупо, поэтому я пошел по более современному пути и изготовил поражающие элементы в виде небольших железных стрелок. Протянуть проволоку из дешевого болотного железа несложно, а наковать из этой проволоки стрелок по типу гвоздей сможет любой подмастерье. Корпус фугаса можно изготовить из фанерной тубы, навивая шпон на оправку, а заряд сделать пороховым или из прессованной торфяной пыли, перемешанной с селитрой. Правда, для инициации торфяной мины придется применять дополнительный детонирующий заряд из толстостенной железной трубы, начиненной порохом, но попробовать стоит, так как такое взрывчатое вещество намного мощнее черного пороха.
Дела в мастерской шли весьма неплохо, потому что молодежь не зашорена традициями и учится быстро, и вскоре мне уже не требовалось стоять у каждого подмастерья над душой. Выпускаемая продукция шла на ура, а наши стрелы стали вообще хитом сезона и торговались на вторичном рынке вдвое дороже отпускной цены. Узнав о таком раскладе, я сначала хотел поднять цены, но потом решил не заморачиваться и стал отдавать товар на реализацию щитовикам, которые несказанно обрадовались моему предложению. Как оказалось, у их фирмы были выходы на новгородского тысяцкого, который ведал закупками снаряжения для городского ополчения, а коррупция на Руси родилась в незапамятные времена. После выплаты оговоренного отката щитовики получили большой госзаказ на стрелы, поэтому мне срочно пришлось набирать дополнительных работников в мастерскую и нанять управляющего, чтобы не облажаться. Кандидат на эту должность нашелся совершенно случайно, но я не прогадал, взяв на работу сорокатрехлетнего Михаила Жигаря.
Михаил оказался разорившимся купцом из Пскова, который вынужден был продать свое имущество за долги и перебраться на жительство в Новгород. Причина разорения была банальна и стара, как мир. Купец взял кредит под залог имущества для закупки выгодного товара, а оба его корабля попали в шторм и утонули вместе со всем товаром и экипажами. В принципе Жигарь мог выкрутиться из тяжелой ситуации, но, как на беду, умер его кредитор, который обещал отсрочить обязательный платеж, а наследники перегрызлись между собой за наследство и стребовали долг по полной программе.
Вдовый купец продал всю наличную недвижимость в Пскове и обосновался в новгородском посаде недалеко от нашей мастерской, где у него еще от прошлой жизни остались небольшая лавка и дом. Вместе с Жигарем переехали на новое место жительства сын Андрей Жигарь двадцати двух лет от роду и дочь Любава, в крещении Анастасия, восемнадцати лет.
Михаил был одним из первых купцов, взявших у меня на реализацию партию колес, причем сразу расплатился за проданный товар. Так как я легализовался в пятнадцатом веке по легенде сына псковского купца Данилы Савватеевича Томилина, то знакомство с купцом из Пскова было мне на руку. Я исподволь расспрашивал Жигаря о реалиях псковской жизни, но пока не афишировал себя как сына Данилы Томилина. На фоне коммерческого интереса мы с Михаилом подружились, и я решил, что ему можно доверять. Интуиция мне подсказывала, что у купца нет второго дна, а потому, оговорив условия найма и порядки в мастерской, мы заключили с ним письменный договор на год.
Теперь в мастерской крутился наемный приказчик с сыном и дочерью, а у меня появилось свободное время для продвижения технического прогресса на свое благо. Видимо, я оказался не очень удачливым бизнесменом, потому что под руководством Жигаря доходы мастерской сразу увеличились процентов на двадцать, хотя дела и до этого шли неплохо.
С появлением свободного от коммерции времени работа над новым оружием значительно ускорилась, и уже 21 мая 1463 года мы с Сиротой испытали первые фугасы нашего производства. Чтобы не привлекать нежелательного внимания, натурные испытания проводились на лесной поляне в пяти верстах от Новгорода. Мы укрылись в неглубокой канаве у края поляны и, подорвав наше изделие с помощью длинной веревки, только чудом не отправились на тот свет. Первый фугас работал по принципу немецкой мины-лягушки и перед основным взрывом подбрасывался на высоту полутора метров с помощью вышибного заряда. Сработал фугас, как я и рассчитывал, но с пороховым зарядом мы явно переборщили. Грохнуло – мама не горюй, после чего разлетевшиеся осколки накрыли канаву, в которой мы с Сиротой спрятались. Слава богу, что металлические стрелки попали в нас на излете, однако выковыривать из собственной задницы застрявшие в ней гвозди удовольствие ниже среднего.
Кое-как подлатав свою попорченную шкурку, я все-таки решился провести испытания второго фугаса. Этот фугас работал по принципу шрапнельного снаряда, изготовленного из той же фанерной трубы, начиненной порохом, которую мы для прочности обмотали снаружи тонким кожаным ремешком. Так как испытываемая мина была направленного действия, я прикопал ее под небольшим углом к поверхности земли, чтобы корпус после взрыва не унесло отдачей назад.
На этот раз форс-мажора не случилось, а полученный результат превзошел все наши ожидания. Огненная струя, начиненная двумя сотнями каленых железных стрелок, буквально выкосила кусты на противоположном краю поляны, создав на расстоянии тридцати метров от места взрыва сплошную зону поражения шириной около десяти метров.
Несмотря на полученные нами производственные травмы и испорченные штаны, испытания прошли успешно, а если уменьшить на треть пороховой заряд в первом фугасе, то при нынешнем способе ведения боевых действий эффект будет просто убийственным. Тактика применения нового оружия была очевидной, фугасы нужно устанавливать на растяжку и заманивать противника на минное поле, тогда он попадет в настоящую мясорубку.
Возвращались мы в Новгород неспешно и стоя во весь рост в стременах, потому что сесть в седле на пострадавшую пятую точку не было физической возможности. В результате путешествие затянулось. Чтобы хоть как-то отвлечься от боли, я начал обдумывать другие способы эффективного убийства себе подобных и неожиданно натолкнулся на довольно плодотворную идею. Зачем городить огород и заморачиваться производством пушек, когда можно соорудить гранатомет с вышибным зарядом по типу «шмеля»? Направляющая у одноразового гранатомета пластиковая и не прочнее моей фанерной трубы, поэтому гранатомету не нужен тяжеленный орудийный ствол. Если дальность прицельного выстрела будет в районе двухсот метров, то шрапнельный снаряд выкосит плотный строй противника не хуже пулемета! Для штурма укреплений вполне можно использовать зажигательную смесь по типу напалма, благо купцы из Астрахани привозят на Торг сырую нефть, называя ее земляным маслом. Конечно, над конструкцией гранатомета и оперенного шрапнельного снаряда придется поломать голову, но дело того стоит! Я настолько увлекся появившейся идеей, что забыл о больном заде и сел в седле, отчего взвыл от боли, словно волк на луну, и всю оставшуюся дорогу угрюмо матерился.
В мастерскую мы с Сиротой решили не заезжать, а сразу отправились залечивать раны на постоялый двор, где на хозяйстве осталась Мария Испанская. Девушка уже отошла от пережитых кошмаров и обеспечивала быт моей гвардии, которая постоянно находилась в разъездах по хозяйственным делам или охраняла мастерскую от незваных гостей. После разборок с бандой Кожемяки я в полном объеме возобновил занятия рукопашным боем и огневой подготовкой, благодаря передаче оперативного руководства мастерской семейству Жигаря у нас на это появилось время.
У ворот постоялого двора меня поджидал посыльный из Новгорода с приятным известием, что вчера в город вернулся Еремей Ушкуйник. Меня с Еремеем связывала дружба, проверенная в бою, и я беспокоился за него, не имея известий о судьбе оставшегося в Вышнем Волочке обоза. Посыльный доложил, что купец приглашает меня со всей дружиной на званый пир, который его семья давала по поводу успешного завершения торговой экспедиции в Рязань. Я поблагодарил посыльного за добрую весть и с радостью принял приглашение. Банкет был назначен завтра после полудня, и у нас оставалось достаточно времени, чтобы достойно подготовиться к визиту.
Посыльный от Еремея отбыл восвояси, а мы с Павлом отыскали Марию и отправили ее за знакомой знахаркой, которая по прибытии занялась нашими ранами. К вечеру на постоялый двор вернулись свободные от дежурства гвардейцы, и я обрадовал их новостью, что завтра нас ожидает грандиозная пьянка. Это известие было встречено личным составом на ура, после чего народ разошелся готовиться к званому обеду. Мне этим вопросом заморачиваться не пристало, поэтому я озадачил Машку приведением в порядок моего парадного прикида и, поужинав, завалился спать.
Нарушать привычный утренний распорядок мы не стали и начали утро разминкой и отработкой приемов рукопашного боя. На постоялом дворе к нашим чудачествам уже привыкли и не обращали внимания на то, как семеро мужиков почем зря молотят друг друга по утрам. В принципе подобные тренировки не являлись уж очень необычным делом на Руси пятнадцатого века, так как любой дружинник или кулачный боец обязан регулярно тренироваться, чтобы не стать мальчиком для битья. Десантный комплекс рукопашного боя двадцать первого века и методика наших тренировок хотя и отличались от методики подготовки дружинника, но особого удивления не вызывали. Поэтому уже на третий день желающих подняться спозаранку, чтобы посмотреть на наше рукомашество, не наблюдалось, и только трое настырных мальчишек с соседнего двора сидели на заборе, зевая во весь рот.
В стандартной подготовке средневекового новгородского воина основной упор делался на владение мечом и взаимодействие в строю, а удары ногами и борцовские броски были в диковинку. Местная система подготовки во многом копировала подготовку корабельной дружины викингов, где главное внимание уделяли развитию физической силы и совместным действиям в плотном строю. Викинги являлись корабельной дружиной, а потому постоянно сидели на веслах, и во время многомесячных походов гребцы накачивали плечевой пояс, куда там культуристу двадцать первого века. Резон такой методики тренировок был очевиден, так как новгородская рать была обучена для сопровождения купеческих караванов, сплавлявшихся по рекам, а элитой новгородского войска были ушкуйники. Против закованного в броню воина особо ногами не помашешь, потому что колотить голой пяткой в боевой щит или бить ребром ладони по железному шлему станет только больной на всю голову придурок.
Конечно, боевые рукопашные комплексы тоже практиковались на Руси пятнадцатого века, однако это было чистое искусство, применяемое в потешных драках стенка на стенку, где молодежь показывала свою удаль. Кулачные бои выявляли неформальных лидеров и служили своеобразным фильтром кандидатов на вступление в регулярные подразделения городского ополчения. На всех кулачных турнирах, где дралась между собой новгородская или посадская молодежь, обязательно присутствовали десятники и сотники боярских дружин, а также представители новгородского тысяцкого, чтобы отобрать для своей дружины лучших бойцов. Попасть на службу в боярскую дружину или регулярное ополчение было весьма престижно и финансово выгодно, поэтому ратный путь для молодого парня из небогатой семьи являлся пределом мечтаний.
Немного отвлекусь от темы и попытаюсь дать некоторые пояснения по поводу различий в традициях рукопашного боя европейцев и азиатов. Телосложение европейца и азиата различается от природы. У более высокого и массивного европейца лучше развит плечевой пояс, поэтому искусство рукопашного боя европейцев основывается на физической силе и мощных ударах руками и кулаками. Азиаты более тщедушны по комплекции и не отличаются большой природной физической силой, а потому в бою больше полагаются на быстроту и ловкость. Гибкому и ловкому азиату проще врезать более сильной ногой в голову противника, нежели ломать тонкие кости пальцев на руках о лоб противника. (Самая распространенная травма боксера – это перелом пястных костей рук в результате удара о череп соперника. В уличной драке нет ничего глупее, чем бить кулаком противника в лоб! Мгновенно получишь травму, после чего тебя отделают, как Бог черепаху.) По этой причине у азиатов нет хороших боксеров даже в среднем весе, а все достижения в боевых единоборствах связаны с кун-фу, карате и дзюдо, где работа ног превалирует над работой руками. Однако обученный азиатским премудростям европейский боец в бою вне строя получает преимущество даже перед несколькими противниками, не ожидающими ударов ногами.
Позавтракав, я занялся только самыми неотложными делами, а перед полуднем устроил строевой смотр своим гвардейцам, после чего мы отправились в Новгород. Пешком, чтобы не обременять себя заботой о лошадях, поэтому на дорогу от постоялого двора до усадьбы Еремея ушло около часа. В купеческой усадьбе нас уже ждали – как только мы подошли к воротам, створки сразу открылись, и я увидел, что на крыльце терема нас встречает все семейство Ушкуйников.
Мы вошли во двор и поклонились хозяевам, а затем началась торжественная встреча дорогих гостей, которую я пару раз видел в Верее со стороны, а потому довольно успешно вписался в традиционный ритуал. Преподнеся гостевой ковш зелена вина и троекратно облобызав, Еремей представил меня своей родне, и после традиционных вопросов о самочувствии и пожеланий здоровья и процветания хозяйскому дому нас пригласили в терем.
Моих дружинников сразу проводили в трапезную, где для них был накрыт стол, а меня Еремей пригласил для приватной беседы в свой кабинет. Я без возражений принял приглашение, хотя уже успел проголодаться, но разговоры лучше вести на трезвую голову, пока мозги еще могут что-то соображать.
– Ну здравствуй, друже! – в очередной раз обнял меня Еремей, едва мы вошли в его покои. – Я только второй день дома, но уже наслышан о твоих успехах! Надо же, как ты высоко приподнялся меньше чем за два месяца. Уже и мастерские у тебя на откупе, три с лишним десятка работных людей и подмастерьев у тебя в услужении. Говорят, даже приказчика из своих, из псковских нанял! Неужто у тебя в приказчиках сам Михаил Жигарь ходит?
– Не знаю, об одном человеке мы с тобой говорим или нет, но приказчика моего действительно кличут Михаилом Жигарем.
– А сын Андрей и дочка Любава у него имеются?
– Да вроде есть такие.
– Значит, это он. Ну ты и проныра, Алексашка! Михаил купец во Пскове первейший был, да беда его подкосила. Если бы я раньше о той беде знал, то сам к такому человеку с поклоном пошел бы. Чтобы такую голову к своему делу пристроить, и за ценой бы не постоял, его наука да связи дорогого стоят! Правда, горд он не в меру, поэтому ни к кому из наших купцов под руку и не пошел, а к тебе, незнакомцу, нанялся. Цени! У Жигаря глаз наметанный, если он с тобой дело иметь решил, значит, глянулся ты ему и виды он на тебя имеет. Такой человек слово держит, а если вы в «кумпанство» в долях войдете, то ты отцово наследство во Пскове быстро выкупишь. Вот тогда и сядешь во главе хозяйского стола на место родителя, а потом с дядькой за обиду поквитаешься. Я, пока в Волочке водного пути дожидался, исподволь потолковал с псковскими купцами насчет дел твоих семейных. Врать не буду, но поначалу сомневался я, что ты сын Данилы Савватеевича Томилина. Однако псковичи баяли, что промеж людей торговых ходили слухи, будто сын Данилы выжил, а не сгинул в полоне, как сказывали. Дядька твой, Кирилл Савватеевич, даже подсылов к свеям отправлял, чтобы убедиться, что ты сгинул. Ан нет, вернулись те люди с вестями недобрыми и доказательств твоей смерти не добыли. По слухам, Кирилл своих подсылов едва до смерти не прибил, так что, пока ты в силу не войдешь, тебе лучше остеречься и себя не показывать, ну а там с Божьей помощью все образуется!
– Еремей, дела мои семейные запутаны, словно гордиев узел, и их одним махом не разрубишь, поэтому оставим этот разговор до поры. Лучше расскажи, как ты сам и удалось ли в Волочке с прибытком расторговаться?
– Твоими молитвами, Александр, да с Божьей помощью подфартило мне в Волочке. Застрял там из-за распутицы должник наш давний, которому два года назад большие деньги в залог были дадены. Долго тать от долга скрывался, да вот добегался. Взяли мы его тепленького да на правеж в волоцкую Разбойную избу спровадили. Посадник присудил мне за долги обоз должника с мягкой рухлядью, его закупов и лавку со всем товаром, так что вира за воровство прибылью обернулась. Вернулся я домой с прибытком, которого не ожидал, вот почему мы на десять ден в Волочке задержались. Когда я вчера в усадьбу приехал, так матушка на радостях сразу за мной первенство в роду признала и передала в мои руки отцову печать и казну. Брат мой младшой Никифор тоже мое первородство признал и побожился перед образами, что полностью покорился моей воле! Теперь Еремей Иванович главный в роду Ушкуйников, а потому мое слово не только честью одной подкреплено, но и властью кончанского старосты, а также казной немаленькой!
– Я рад за тебя, Еремей. Как говорил Господь – ищите и обрящете, вот и ты за труды свои получил воздаяние.
– Друже, без твоей помощи мои кости давно бы уже раки на дне Москвы-реки догрызали, поэтому долг у меня к тебе неоплатный. Теперь ты мне за брата, а казна моя для тебя всегда открыта! Только скажи, сколько серебра нужно, отдам не задумываясь! – распалился купец.
– Еремей, спасибо за слова лестные, только не будем серебро с дружбой мешать. Сейчас дела у меня идут неплохо, ну а если понадобится, то к тебе первому за помощью обращусь. Договорились?
– Как знал, что ты откажешься! Псковичи баяли, что все Томилины горды без меры, будто не рода купеческого, а князья родовитые. Ладно, оставим в стороне разговор досужий, а поговорим о деле важном. Ты знаешь, что тебя людишки из Разбойной избы князя московского днем с огнем ищут?
– Нет. Впрочем, был на меня навет облыжный, но не думаю, чтобы князь Иван по мне лично соскучился.
– Князь Иван Третий об Алексашке Томилине, может, и не ведает, но Степан Бородатый – думный дьяк, разбойными делами у Ивана ведающий, очень хочет с тобой познакомиться! В Волочек за тобой целая ватага его людей из Москвы тайно прискакала. Подсылы московские землю носом роют, тебя разыскивают. Один из моих знакомцев признал среди московских подсылов Кузьму Татарина. Этот душегуб у Степана Бородатого заместо пса цепного, его людишки о тебе расспрашивали. Я, чтобы беду от тебя отвести, эту шайку в Тверь спровадил, пустив слух, что ты со своей дружиной туда подался, но это только выигрыш времени. К середине июня нужно ждать гостей незваных в Новгороде, так что тебе лучше до поры съехать из города. Ты помнишь, что я тебе предлагал вместе с моим братом в Любек отплыть? Немцы должны к середине второй седмицы июня свой товар распродать и отплыть с караваном в Ганзу. Брат две наши ладьи с тем караваном в Любек поведет, а вы вместе с ними охраной пойдете. За свое хозяйство не беспокойся, Жигарь купец справный, не разорит, да и я пригляжу что да как. Ты согласен?
– Согласен, – коротко ответил я.
– Вот и ладно. А пока вы в Ганзе будете, я с московскими подсылами здесь разберусь. Новгородцы Степану Бородатому убийство князя Дмитрия Юрьевича Шемяки не простили, так что жарко Татарину в Новгороде будет! Ну а теперь пойдем пировать, нас в трапезной, наверное, уже заждались, негоже людей заставлять долго ждать, – закончил разговор Еремей, и мы отправились праздновать.

Я первый раз присутствовал на настоящем пире, описываемом в русских летописях, поэтому для меня здесь все было в новинку. Да, любили и умели гулять наши предки, а пир на Древней Руси не чета тусовкам двадцать первого века. Здесь я впервые в жизни увидел на праздничном столе целиком запеченного быка и двухметрового осетра, а гусей, кур, солений и варений на столе было без счета. За хозяйским столом сидело «всего» два десятка гостей, так как на пир были приглашены лишь властная верхушка Славенского конца города, а также чиновники из городской администрации. Правда, за столами для менее родовитых гостей, старшей дружины и приказчиков расселись еще человек сорок, но это считалось недостойным внимания, так как было делом обыденным. Поскольку пир был малым и семейным, новгородский посадник и тысяцкий отказались от приглашения, сославшись на государственные дела, однако прислали своих представителей. Если такое грандиозное мероприятие считается малым пиром, то какой же большой? Еремей усадил меня на почетное место по правую от себя руку, произнес здравицу во славу своих гостей, и начался пир.
Поначалу я вел себя скованно, так как боялся нарушить правила заведенного этикета, но скоро выяснилось, что нравы за столом весьма демократичные, а после очередного кубка вина, запитого хмельной медовухой, я подобрел и окончательно расслабился. К моему удивлению, хозяин колесной мастерской Алексашка стал уже довольно известной личностью в купеческой среде, и имелось много желающих выпить со мной на брудершафт, чтобы завязать дружеские отношения. Колеса, щиты, а особенно стрелы прочно заняли верхние строчки в графе «красного товара», который мне предлагали поставлять даже на экспорт. Я благоразумно открестился от всех заманчивых предложений и вежливо отправил своих собутыльников к моему приказчику Михаилу Жигарю. Коммерческие предложения сразу иссякли, так как деловую хватку псковского купца в Новгороде хорошо знали, и началась обычная русская пьянка с песнями и плясками.
Поддатых гостей развлекал местный хор имени Пятницкого, состоящий из десятка дворовых девок, пятеро скоморохов с ручным медведем и два гусляра, которые по традиции затянули занудную былину про осточертевшего князя Ингваря. Меня снова перекосило, словно от зубной боли, и я накатил очередной кубок вина, чтобы хоть как-то унять раздражение. Неожиданно из-за стола поднялся хозяин праздника Еремей и запустил в гусляров недоеденным свиным мослом и громко крикнул:
– Хватит выть на луну, как волки зимой! Вас позвали гостей веселить, а вы скулите, аж зубы сводит! Кузьма, заплати им половину обещанного и гони взашей. – Затем Еремей, покачиваясь на нетвердых ногах, подошел ко мне и попросил: – Спой, Александр, порадуй душу! Я после твоих песен никого больше слушать не могу!
– Я бы с радостью, но тати украли у меня гитару, так что играть не на чем. Извини, друг! – попытался отказаться я.
– Это не вопрос! Сейчас все будет! Марфа, неси подарок гостю дорогому, который я в горнице оставил, да смотри, не повреди вещь заморскую, это тебе не ухватом ворочать! – приказал Еремей стоящей неподалеку женщине, видимо ключнице, и та через минуту принесла в трапезную настоящую испанскую гитару удивительной работы.
Я под одобрительные крики гостей взял в руки это истинное произведение искусства неизвестного мастера и провел рукой по струнам. Звук оказался сочным и насыщенным, поэтому мою прежнюю самоделку даже сравнить с этим великолепным инструментом мог только человек абсолютно далекий от музыки.
На грифе гитары были натянуты всего пять сдвоенных струн из выделанных бычьих кишок, однако это нисколько не умаляло ее достоинств. Об этой особенности древнего инструмента я знал из прошлой жизни, а настроить гитару под себя для опытного гитариста не составит особого труда. Ну а если кто-то решит поспорить по этому поводу, то для них и существует народная мудрость, гласящая, что плохому танцору даже… мешают. В общем, поговорка всем известна.
После печального опыта, полученного на стезе новгородского шоу-бизнеса, я зарекся устраивать публичные концерты, но, имея в руках такой великолепный подарок, не смог удержаться, к тому же обильные возлияния притупили чувство опасности. Правда, у меня хватило ума не исполнять свой политический хит «Вставай, страна огромная!», и я ограничился только застольным репертуаром, однако даже это выступление произвело настоящий фурор.
Начал я свой концерт песней «Ехал на ярмарку ухарь-купец», потом спел «Выйду на улицу», ну а затем исполнил на бис «Воеводу». Хорошо поддатая публика не сдерживала своих эмоций, а при повторном исполнении двух первых песен народ пустился в пляс. Девушки из хора имени Пятницкого, вместо того чтобы покинуть трапезную после своего выступления, остались на месте и разинув рты слушали мое пение. К этому моменту я уже плохо контролировал себя, а потому ради прекрасных дам спел адаптированный под пятнадцатый век «Сиреневый туман».
От моих песнопений девки впали в ступор, и, похоже, повторилась та же история, виновником которой я невольно стал в Верее. Одна из особо расчувствовавшихся девушек вдруг залилась слезами и выскочила из трапезной как угорелая.
«Видимо, у красавицы тоже имеется друг сердечный, который уехал от нее за тридевять земель, вот и не выдержало девичье сердечко грустных воспоминаний. Хотя девичьи слезы легкие, пусть поплачет, главное, чтобы не побежала на Волхов топиться, как та дура в Верее», – подумал я, купаясь в лучах славы.
Время шло, и поначалу официальное мероприятие постепенно превратилось в разухабистую пьянку. Часть упившихся до умопомрачения гостей слуги унесли на двор проветриться, а вокруг меня собрался сплоченный коллектив из наиболее стойких товарищей, к которому присоединились три самые бойкие девицы из хора. Я рассказывал причесанные под нынешние реалии анекдоты и пел на заказ разные песни из будущего, не особо подгоняя слова под пятнадцатый век.
Дружинники заказывали песни о войне, девушки – конечно, о любви, ну а я не строил из себя поп-звезду на корпоративе и пел в свое удовольствие. Когда запас привычных хитов закончился, я спел для дружинников песню Виталия Аксенова «Эта рота», на ходу подгоняя слова под современные реалии.

Эта рота, эта рота – кто послал ее сюда,
кто положил ее под снег?
Эта рота, эта рота не проснется по весне.
Снег растает, по болоту
ручейки сквозь эту роту потекут…
Но не встанет, нет, не встанет,
командиры эту роту никуда не поведут.

Лежат все двести
глазницами в рассвет,
А им всем вместе – четыре тыщи лет…

После окончания песни в трапезной наступила гробовая тишина, и в этой тишине неожиданно раздался голос кончанского сотника Никифора Сторожевского, с которым мы познакомились на пиру:
– А у меня в сорок третьем годе под Рязанью батюшку убили. Воевода рязанский всех воев, что ему роту давали, под заградительный татарский отряд подвел, а сам сбежал, паскуда. Обе новгородские сотни ушкуйников там на болоте и легли, никто не вернулся. Значит, помнит народ героев, живота не пожалевших за славу новгородскую, даже песни слагает! Александр, ты мне это, слова запиши, будь другом. Память об отце будет, а я по гроб жизни благодарен тебе останусь. Мое слово крепкое!
Вот так неожиданно переплелись в истории сорок третий год двадцатого века и сорок третий год века пятнадцатого. Видимо, на Руси всегда были генералы, которые добывали себе славу и почет кровью простых воинов, а сами предпочитали теплые блиндажи штабов и княжеские пиры, а также славу, украденную у погибших!
После этого происшествия пир как-то сам по себе затих, и народ разошелся спать. Я чувствовал себя довольно странно – голова трезвая, а ноги не идут. Видимо, непривычная для организма смесь сухого вина и медовухи дала неожиданный эффект, а потому в отведенные мне покои меня под руки проводили две девицы, которые до самого конца усидели за столом, слушая мои песни.

Глава 18

Увы, но жизненный опыт учит, что если тебе вечером было ну очень хорошо, то поутру обычно становится ну очень хреново. Так произошло и на этот раз, когда я с трудом продрал глаза и попытался понять, где это я нахожусь. По ощущениям, моя тушка лежала на мягкой перине и явно не на лавке на постоялом дворе. В помещении, где находилось мое лежбище, было довольно темно, поэтому разглядеть что-то мутным после вчерашнего перепоя взглядом оказалось практически невозможно. Самочувствие организма находилось в стадии «головка бо-бо, а денежки тю-тю», к тому же во рту словно кошки нехило повеселились. Однако мне не привыкать к подобным эксцессам, поэтому тело включило автопилот и начало шарить руками вокруг себя в надежде обнаружить лекарство от похмелья.
«Господи, не оставь в бедствии раба своего Алексашку Томилина! Дай опохмелиться!» – безмолвно взывал я к Всевышнему, с трудом поворачиваясь на левый бок.
Господь услышал мои молитвы, но, видимо, не до конца понял полупьяный бред страждущего, потому что рука, искавшая ковш со спасительной брагой, вдруг наткнулась на голую женскую грудь.
«Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд!» – мелькнула в голове старая частушка, и я невольно отшатнулся от неожиданной находки, резко повернувшись на другой бок.
Однако левая рука сразу легла на что-то мягкое и шелковистое, весьма напоминавшее на ощупь другую часть женского организма, производящую неизгладимое впечатление на мужчин. Обнаружив тело второй ночной спутницы, я снова лег на спину и стал себя ощупывать, чтобы понять, все ли у меня осталось на месте после столь бурно проведенной ночи. Как ни странно, но я лежал в нательной рубахе, и в голове сразу возник резонный вопрос: «Как же я дошел до жизни такой, если сплю в одежде между двумя обнаженными дамами?»
К счастью, первый испуг вскоре прошел, так как выяснилось, что я все-таки лежу в кровати без штанов, а потому, скорее всего, успешно исполнил свой мужской долг, раз дамы не сбежали от спящего кавалера.
Постепенно события прошедшего вечера и ночи начали пробиваться из подсознания, и вскоре я в общих чертах восстановил хронологию событий. В принципе ничего из ряда вон выходящего не произошло, и я, кажется, не посрамил честь десантника перед новгородскими дамами, а потому пора было будить своих подруг и выбираться на свет божий.
Это в двадцать первом веке дамы поголовно требуют кофей в постель, а в пятнадцатом веке все происходит намного проще и прозаичнее. Стоило мне растолкать одну из девушек, как она тут же разбудила свою подругу, после чего дамы накинули сарафаны и взяли ситуацию в свои руки. Уже через пару минут ставни на окнах были открыты, и в спальне стало светло. Я сразу признал в девушках вчерашних певиц из хора, которые меня провожали в опочивальню. Наверное, моя перекошенная физиономия ясно указывала на первоочередные потребности организма, поэтом уже вскоре в моих руках оказался ковш с хмельным квасом, а на коленях блюдо с немудрящей закуской из соленых огурцов и квашеной капусты. Пока я похмелялся, дамы пригнали в мои покои четверых холопов с деревянной бадьей, наполненной горячей водой, и пригласили меня мыться. После водных процедур дамы в четыре руки одели меня в вычищенную и отглаженную одежду, а затем проводили к Еремею.
Хозяин усадьбы сидел за столом в малой трапезной и разминался красненьким в компании младшего брата Никифора. Видимо, я лишь ненамного запоздал с визитом, поэтому плавно вписался в разговор за столом. Братья обсуждали планы торговой экспедиции в Любек, и с моим появлением разговор повернул в сторону обсуждения задач по охране и обороне купеческого каравана. Никифор не воспринимал мою дружину, состоящую всего из семи молодых воинов, как серьезную боевую силу и попытался загнать меня под начало своего тезки, кончанского сотника Никифора Сторожевского. Оказалось, что сотник тоже намеревался плыть в Любек на своем личном ушкуе, чтобы совместить службу с выгодной коммерцией по охране каравана ганзейских купцов.
Если быть объективным, то практически любой новгородец по своему менталитету – смесь купца и разбойника с большой дороги, к тому же неизвестно чего больше в новгородцах – купеческого или разбойничьего. Вот и кончанский сотник не чурался торгового бизнеса, который при его властных полномочиях и возможностях обеспечивал неплохой доход. Правда, Никифор Сторожевский не рисковал отправляться в дальние походы, так и доходной должности можно лишиться, но прошвырнуться раз в год по Балтике ему сам бог велел.
Мой жизненный опыт подсказывает, что пить надо поменьше, однако почему-то эта истина приходит в голову только с похмелья. Увы, но пренебрежительное отношение к моей дружине задело меня за живое, хотя следовало бы держать язык за зубами. Ковш зелена вина лег на старые дрожжи, и я решительно отказался вливаться в чужой экипаж, громогласно заявив, что поплыву на собственном корабле и со своей командой. Уже через секунду я понял, что сморозил глупость, но мужчина обязан отвечать за базар, иначе с ним никто не будет иметь дела.
Мои понты не произвели особого впечатления на присутствующих, потому что даже дураку было ясно, что я сделал заявку с бодуна, однако братья возражать не стали. Видимо, хотели посмотреть, как я стану выкручиваться из сложившейся ситуации, чтобы окончательно понять, можно ли со мной иметь дело. Правда, Еремей решил меня поддержать и вызвал одного из своих приказчиков, которому велел выделить для моей дружины любой ушкуй из имеющихся в наличии. Решив вопрос с передачей ушкуя, мы продолжили обсуждение планов экспедиции и согласовали на 7 июня предварительную дату выхода в поход.
После роскошного обеда я распрощался с гостеприимными хозяевами, собрал свою дружину и повел эту не совсем трезвую банду на постоялый двор.

Вот так обычно и бывает – сначала шлепнешь языком с похмелья какую-нибудь глупость, а потом целый месяц вся спина в мыле. В результате своей несдержанности я на следующие двадцать дней практически забыл, что такое сон и нормальный отдых.
Подаренный Еремеем ушкуй мы перегнали в соседнюю корабельную мастерскую уже к полудню следующего дня. К удивлению приказчика Еремея, я выбрал не морской ушкуй, у которого на носу и корме имелись отсеки, закрытые палубой, а речной вариант этого корабля, который палубы не имел и являлся просто большой лодкой. Приказчик наверняка мысленно покрутил пальцем у виска, узнав о моем выборе, но возражать не стал, ибо хозяин барин.
Мой выбор выглядел весьма странно, но был сделан обдуманно, потому что доработать под наши задачи речной ушкуй проще. Я решил не плыть в Любек на стандартном ушкуе, для управления которым требовалась команда из двадцати гребцов, а двинуть технический прогресс к невиданным высотам двадцать первого века. Построить новый корабль за оставшееся до похода время было невозможно, поэтому я надумал соорудить тримаран с парусным вооружением шлюпа по образцу полинезийского. Метровую копию подобного корабля мне доводилось строить в судомодельном кружке, и я даже занял с ним третье место на областном конкурсе судомоделистов.
Хозяин корабельной верфи Василий Плотник, у которого я закупал отходы древесины для производства колес, уже был привычен к моим чудачествам, которые на деле приносили ему неплохую прибыль, поэтому отнесся к заказу со всем вниманием. Василий, несмотря на свой непростой характер, оказался технически подкованным мастером и быстро въехал в смысл моей задумки, хотя и отнесся к ней с большим скепсисом. После уточнения основных нюансов заказа мы ударили по рукам, и я внес треть суммы от стоимости работ для закупки материалов.
Это сейчас народ полдня пьет, полдня похмеляется и только потом начинает работать, а в пятнадцатом веке работа начиналась с рассветом, а заканчивалась с темнотой. Правда, перерыв на обед длится около двух с половиной часов, но таков был распорядок рабочего дня в те годы. Я не стал устраивать революцию в этом вопросе и пахал как проклятый с утра до ночи, изобретая «вундервафлю» по образу и подобию огнемета «шмель». Конечно, за основу был взят основной принцип, который мне был хорошо известен, а воплотить техническую задумку в реалиях пятнадцатого века еще только предстояло.
На этот раз работал не в одиночку, как в Верее, а вместе с творческим коллективом из пятерых наиболее толковых подмастерьев, способных изготовить на токарных станках детали по эскизу с размерами или точную копию по деревянному образцу. Кузнечные работы по металлу в основном выполняли новгородские мастера, а я только дорабатывал заготовки. К счастью, непреодолимых препятствий не возникло, и мне удавалось решать возникавшие проблемы, опираясь на возможности новгородской промышленности.
Это двадцать первый век – век мерчендайзеров (в простонародье грузчиков) с дипломами о высшем образовании, которые трем свиньям щей не разольют, а в пятнадцатом веке народ рукастый и прекрасно знает, за какой конец держать топор или молот. Избу-пятистенку артель из пяти плотников ставит «под ключ» всего за сутки, а отковать три сотни гвоздей для кузнеца плевая работа.
Как ни странно, справился я со сложной технической задачей весьма успешно. Первым делом мы с Сиротой опытным путем определили навеску пороха в разгонном блоке. Выточить три массово-весовых макета гранаты из деревянного полена, повторяющих своими размерами будущую гранату, несложно, и с этой задачей справились мои подмастерья. Пока токари вытачивали по моим эскизам деревянные детали будущих гранат и контейнера гранатомета, я занимался обработкой на токарном станке металлического корпуса разгонного блока, реперов и цанговых заглушек на переднее сопло блока. Памятуя о том, что черный порох горит медленно, мы изготовили ствол пускового контейнера длиной в полтора метра, решив, что отрезать лишнее будет нетрудно.
На изготовление трех комплектов разгонных блоков с начинкой ушла ровно неделя, а затем начались натурные испытания. Как ни странно, но сделанная фактически на коленке «вундервафля» с самого начала исправно работала, а для определения навески пороха в разгонном блоке потребовалось всего три выстрела болванкой по песчаному обрыву на противоположном берегу Волхова.
Разгонные блоки изначально были спроектированы как переснаряжаемые, поэтому после выстрела они вылетали из тыльной части гранатомета, где их ловила рыбачья сеть. Затем отработанный блок остывал, его переснаряжали, и испытания продолжались. Все основные параметры гранатомета удалось определить за два дня натурных испытаний, а затем началось серийное производство боеприпасов.
Чтобы облегчить производство, я решил изготавливать унифицированные боеприпасы, взяв за основу упрощенный вариант шрапнельной гранаты, изобретенный англичанином Шрэпнелом еще в середине девятнадцатого века. Первые варианты гранаты имели донный взрыватель в виде мерной запальной трубки, не требовавшей больших трудозатрат для изготовления. Фамилию Шрэпнел я запомнил случайно, когда спросил у инструктора по подрывному делу, почему перловую кашу называют «шрапнелью». Учил десантуру саперному и подрывному делу пожилой прапор из контрактников по фамилии Нечепорук, который, если верить слухам, мог подорвать железнодорожный мост бутылкой из-под пива, вот он и поведал мне эту историю. Прапор был фанатиком всего взрывающегося, поэтому относился к нашему обучению творчески, именно от него мы узнали многочисленные способы изготовления фугасов на коленке.
После некоторых раздумий я решил изготавливать унифицированный корпус гранаты из фанерной трубы с однослойным бандажом из каленой проволоки, поскольку изготовить металлический корпус намного сложнее. Внутренняя начинка также была целиком деревянной, что на эффективность поражения особо не влияло, так как поражающие элементы были готовыми. Разрывной пороховой заряд в стандартном деревянном корпусе укладывался на дно гранаты, а головная часть шрапнельного стакана гранаты закупоривалась деревянным баллистическим обтекателем. Затем граната покрывалась олифой, сушилась и была готова к употреблению. Правда, срок хранения деревянных боеприпасов был небольшим, но годами хранить гранатометные выстрелы мы не собирались.
Помимо этих упрощений я не стал заморачиваться со сложным дистанционным взрывателем, заменив его обычными пороховыми запальными трубками разной длины, рассчитанными на дистанцию выстрела в 50, 100, 150, 200 и 250 метров. Запальная трубка вставлялась в отверстие в дне гранаты перед самим выстрелом и поджигалась пороховыми газами в момент, когда срабатывало переднее тормозящее сопло разгонного блока.
Шрапнельных гранат мы успели выпустить всего десять штук, это без учета еще четырех, которые были потрачены на натурные испытания.
Шрапнель хороша против пехоты и конницы в чистом поле, но при применении шрапнели по защищенным целям ее эффективность падала в разы. Дом шрапнельной гранатой не взорвешь и корабль шрапнелью не потопишь. Черный порох – взрывчатка слабая, поэтому для уничтожения защищенных целей я планировал применить зажигательные гранаты с самодельным напалмом.
Зажигательная граната практически полностью копировала шрапнельную, только вместо заряда картечи в ее корпус вставлялась медная банка с напалмом. В качестве взрывателя я использовал стандартный патрон от «дефендера», который срабатывал от удара инерционного бойка по терочному капсюлю, устанавливаемому вместо запальной трубки. Когда граната попадала в цель, подпружиненный боек ударял по капсюлю патрона «дефендера», который подрывал основной пороховой заряд, после чего почти три литра напалма поджигали все в радиусе трех метров.
Две ампулы с зажигательной смесью были взорваны нами на испытаниях и сработали как часы, поэтому я решил не тратить попусту дефицитный прямогонный бензин и на этом остановился. Конечно, самодельный напалм значительно уступал настоящему, но для пятнадцатого века даже подобное оружие являлось грозной силой.
До отплытия в Любек нам удалось изготовить всего шесть гранат с зажигательной смесью, на большее количество просто не хватило исходных материалов и времени. Суррогатный напалм, рецепт которого я хорошо помнил еще с Чечни, был изготовлен из смеси мыла, селитры, солярки и бензина. Чеченцы зарабатывали на жизнь и войну, выпаривая бензин и солярку из сырой нефти в «чеченских самоварах», и часто использовали самодельный напалм в зажигательных фугасах.
Бочку с нефтью, мыло и селитру мы с Павлом Сиротой купили на Торгу, после чего он же занялся перегонкой нефти на бензин и солярку, так как являлся в дружине штатным самогонщиком. Для такого дела пришлось пожертвовать самогонным аппаратом, но время поджимало, и мы вынуждены были пойти на такую жертву.
Тактико-технические характеристики «шайтан-трубы» – так называли гранатомет душманы в Афганистане – получились следующими:
– калибр гранаты – 100 мм;
– длина пускового контейнера – 120 см;
– прицел диоптрический, размеченный на дальность выстрела – 50, 100, 150, 200 и 250 м;
– максимальная дальность полета гранаты – 500 м;
– разброс попаданий от цели на дальности – 250 м ± 5 м.
Заряжание гранатомета производил второй номер расчета, по принципу американской «базуки», а диоптрический прицел я скопировал все с того же «шмеля», правда, изготовил его из дерева. Мы намеренно по максимуму использовали в конструкции своей «вундервафли» дерево, наплевав на долговечность. В процессе эксплуатации наверняка вылезет море недостатков, поэтому окончательный вариант проще доделать по ее итогам. Вот когда конструкция «шайтан-трубы» полностью устаканится, можно будет воплотить ее в металле.
Конечно, полученные характеристики нашего гранатомета по сравнению с безоткатными орудиями моего времени далеко не фонтан, но для реалий пятнадцатого века вполне приемлемые данные. Шрапнель применяется по плотному строю или площадям, поэтому разброс в 5 метров от цели на дистанции 200 метров на эффективность поражения особо не влияет. Правда, зажигательной гранатой придется стрелять не дальше чем на 100 метров, чтобы гарантированно попасть в цель размером с ушкуй, а в оконный проем или дверь дома реально попасть только с 50 метров.
Параллельно с производством «шайтан-трубы» строился и наш корабль для похода в Любек. Корабелы работали споро и качественно, поэтому заказанный мной тримаран и его парусное оснащение были готовы уже к концу третьей недели. Посмотреть на спуск на воду этой «Чуды-юды» пришла огромная толпа зрителей, которые были полностью уверены, что мое изобретение сразу пойдет на дно, как только будет спущено на воду. Однако публику ждал жестокий облом – кораблекрушение, посмотреть на которое собрался народ, так и не состоялось.
Навык хождения под парусом у меня имелся, да и не особо это хитрое искусство, потому что в любом турецком отеле даже полного идиота обучают ходить под парусом всего за день, а мой опыт был более значительным.
Глобальных ошибок в конструкции корабля я наделать не мог в принципе, а потому не опасался облажаться и смело отчалил от пристани. «Чуда-юда» меня не разочаровала и при свежем ветре, дувшем поперек русла Волхова, шла довольно ходко. Тримаран хорошо слушался руля и уверенно маневрировал, обходя многочисленные купеческие ушкуи и рыбацкие лодки. По руслу Волхова мы поднялись в озеро Ильмень, где можно не опасаться случайных столкновений с другими судами. На просторах озера было где развернуться, и я оторвался по полной программе, правда, без особого фанатизма.
Несмотря на свежий ветер, волнение на озере практически отсутствовало, и я даже решился поставить спинакер, чтобы оценить мореходные качества тримарана. Под всеми парусами «Чуда-юда» понеслась по озеру, словно моторный катер, чем несказанно меня обрадовала. Корабельные мастера во главе с Василием Плотником, участвовавшие в первом плавании в качестве экипажа, были весьма впечатлены скоростью хода и управляемостью странного корабля. Ни один мореход пятнадцатого века даже не подозревал, что под парусом можно плыть со скоростью скачущей галопом лошади, и если бы корабельщики сами не были на борту, то в подобные рассказы просто не поверили бы.
К полудню мне удалось в основном разобраться с мореходными качествами своего корабля, я решил, что на сегодня хватит приключений, и повернул штурвал в сторону Новгорода. После возвращения из первого плавания корабельщики меня зауважали и стали относиться к высказанному мной мнению с неподдельным пиететом. Этот факт меня обрадовал, потому что поначалу умудренные опытом мастера ехидно посмеивались за моей спиной над идиотскими выдумками пришлого чудака.
Конечно, перехваливать собственные таланты не стоит, так как я не изобрел ничего нового для себя. Парусное оснащение одномачтового шлюпа – одно из простейших среди парусных судов, а управление бегущим такелажем и гик-реем современной яхты я тупо скопировал из своей памяти. Однако парусное оснащение тримарана, выдвижной киль на основном корпусе ушкуя и руль со штурвалом стали настоящим откровением для реалий пятнадцатого века. Конечно, было несколько фишек, которые я применил по собственной инициативе, например, обшивка из фанеры на боковых поплавках и водонепроницаемые перегородки в корпусе ушкуя, но и здесь я не являлся первооткрывателем. Правда, у меня были опасения, что в воде фанера может размокнуть и расслоиться, но мы ее хорошо проолифили и, покрасив масляной краской наподобие свинцового сурика, тщательно просмолили.
По результатам ходовых испытаний «Чуды-юды» не выявилось особых огрехов в конструкции судна, поэтому можно было отправляться в плавание хоть завтра, но купеческий караван задерживался в Новгороде на трое суток дольше намеченного срока. Благодаря этой задержке у меня появилось еще четыре дня на подготовку к плаванию, которые я использовал для углубленного выяснения ходовых качеств тримарана и для тренировки экипажа.
Набирать дополнительную команду для похода я не собирался, так как для управления «Чудой-юдой» много народа не требовалось. Помимо меня и моих гвардейцев в плавание решил отправиться мой приказчик Михаил Жигарь, а также корабельный мастер Василий Плотник и один из его подмастерьев. Как выяснилось, у моего приказчика имелись коммерческие связи в Любеке, поэтому Михаил захотел поучаствовать в походе. Он предложил закупить на паях ходовой товар, которым можно с прибылью расторговаться в Ганзе, и взял на себя все организационные вопросы.
Я вложился в наше совместное предприятие по полной программе, так как в случае форс-мажора покойнику деньги не понадобятся, и дал Жигарю карт-бланш на закупку товара. С экипажем из десяти человек мы должны были управиться, даже если придется идти на веслах, поэтому я отказался от десятерых ушкуйников, предложенных мне кончанским сотником Никифором Сторожевским для усиления экипажа. С одной стороны, десять опытных бойцов на корабле лишними не будут, но с другой – чужие глаза и уши мне были не нужны.
Жигарь, получив от меня практически всю имеющуюся наличность, развил бурную деятельность и закупил по своим каналам большую партию элитной пушнины, которая как-то проскочила мимо новгородского Торга. У меня появились резонные подозрения, что сделка попахивает криминалом, но я не стал вмешиваться в коммерцию своего приказчика, так как он лучше меня разбирался в этих вопросах.
За день до отплытия в усадьбе Еремея Ушкуйника состоялся совет, на котором мы утрясли оставшиеся вопросы нашего похода и после небольшого фуршета отправились по домам.

– Прощай, любимый город, уходим завтра в море! – тихо напевал я, стоя за штурвалом тримарана, который, оставив далеко позади купеческий караван, спускался вниз по течению Волхова к Ладожскому озеру.
Плавание по Балтийскому морю в те времена было довольно опасным не столько из-за штормов, сколько из-за пиратства, поэтому караваны в полсотни судов не были редкостью. Наш караван считался не очень большим, так как состоял всего из десяти ганзейских коггов, трех ушкуев с охраной и трех купеческих лодий. Новгородская купеческая лодия – это пузатая разновидность большого ушкуя с нашитыми бортами и палубой шириной около пяти метров. Лодия больше похожа на баржу, чем на морское судно, и по сравнению с ганзейскими коггами выглядела убого, а про мореходные качества этого корыта я вообще умолчу. Две лодии принадлежали купеческому дому Ушкуйников, а третью арендовал для похода кончанский сотник Никифор Сторожевский, он же возглавлял отряд охраны в шесть десятков дружинников на трех ушкуях. Мой тримаран, по правде говоря, был в караване сбоку припека, и за серьезную боевую единицу его не считали. «Чуда-юда», она и есть «Чуда-юда», поэтому какая на нее надежда, только смех один.
Хотя корабли купцов плыли вниз по течению Волхова, но расстояние в полторы сотни верст до Ладоги тихоходные когги и лодии должны были пройти примерно за четверо суток. Плестись в хвосте каравана, идущего на веслах, было глупо, поэтому мы вырвались вперед, договорившись встретиться с попутчиками у причалов Староладожской крепости. Эта крепость была построена еще в стародавние времена на правом берегу Волхова у слияния с рекой Ладожка, а позднее у ее стен вырос город Ладога.
Ладога являлась главным форпостом Новгорода на границе с западным миром. По преданию, крепость основал сам Рюрик, и Ладога когда-то считалась первой столицей Руси. Староладожская крепость выстояла при многочисленных штурмах и осадах, а потому сама по себе место примечательное, и ее история наполнена легендами и сказаниями – к примеру, где-то неподалеку от города находится могила легендарного Вещего Олега. Даже для пятнадцатого века те времена были седой древностью, о которой мне поведал Василий Плотник. Чтобы скрасить многочасовые вахты, проводимые за штурвалом, я вел продолжительные беседы с корабельным мастером и узнал много нового о водных путях по рекам Руси и мореходстве в акватории Балтики.
Мы особо не торопились, но опередили караван практически на целые сутки и причалили к городской пристани Ладоги сразу после полудня на третий день нашего путешествия. Ладога оказалась по размерам и населению значительно меньше Новгорода, но у городских причалов стояло несколько двухмачтовых коггов грузоподъемностью тонн под двести. Такую махину провести вверх по течению Волхова было сложно, поэтому грузы перегружали на ушкуи, которые затем развозили товар по городам и весям Руси.
Появление у причала моей «Чуды-юды» не осталось без внимания, и вскоре у нашего борта собралась толпа вездесущих мальчишек и более взрослой любопытствующей публики. Однако ничего интересного на палубе корабля не происходило, и толпа постепенно разошлась. Мои дружинники занялись подготовкой к ночлегу и отправили гонцов за едой в ближайший трактир. Мы же с Михаилом Жигарем под охраной Сироты отправились на торг, расположенный недалеко от причала, чтобы размять ноги, а попутно выяснить конъюнктуру местного рынка.
Жигарь быстро нашел старых знакомых и занялся обсуждением коммерческих вопросов, а мы с Павлом просто толкались по торговым рядам. Ладога по сравнению с Великим Новгородом городок заштатный и является всего лишь перевалочной базой, смотреть здесь было не на что.
Мне вскоре все это наскучило, к тому же настала пора заморить червяка, который не на шутку разбушевался в животе. Жигарь в этот момент вел важный разговор с одним из купцов, поэтому обедать с нами не пошел, заявив, что перекусит у знакомых. Я указал Михаилу, где нас искать, и мы с Павлом отправились обедать в ближайший припортовый трактир.
Заведение оказалось паршивым, при этом набитое пьяными в лом матросами с ганзейских кораблей. В трактире мы повстречали Василия Плотника с его подмастерьем, которые тоже пришли отобедать. Европейцы, как и положено «общечеловекам», вели себя развязно и нагло, непрерывно нарывались на неприятности. Слава богу, что они в основном цапалась между собой и на малочисленную местную публику особого внимания не обращали. Сильно разбушевавшихся матросов быстро успокаивали два вышибалы, поэтому мы все-таки решили остаться и не искать другое место, чтобы спокойно поесть. Увы, но голод и лень заставили меня совершить очередную ошибку, которая потом едва не вышла нам боком.
Только после случившейся заварухи выяснилось, что мы по незнанию местных реалий приперлись не в то место и не в то время. Местное население предпочитало посещать трактир, находящийся в посаде, а в припортовом кабаке собиралась разная европейская шваль, занесенная в Ладогу морскими ветрами. Почтенная публика сюда не заглядывала, и кабак был предназначен исключительно для иностранных матросов.
Все бы ничего, но к концу нашего обеда в трактир ввалилась дюжина сильно пьяных и особо отмороженных клиентов, которые сразу устроили драку со своими коллегами. Вышибалы почему-то в мордобой не вмешались, а вместе с обслугой по-тихому слиняли из кабака через заднюю дверь. Мне следовало бы обратить более пристальное внимание на это обстоятельство, но я расслабился и пустил дело на самотек.
Вновь прибывшая публика быстро вышибла других посетителей из трактира и расселась за столами, допивая чужое вино и пиво. Особо выделялся в этой банде рыжий мордоворот с серьгой в ухе, которому хватало единственного удара кулака, чтобы отправить в глубокий нокаут своего соперника.
Мы с Сиротой люди иногда мирные, в конфликты не ввязываемся, правда, бывает, зароем кого-нибудь живьем в землю, а так тише воды ниже травы. Однако «общечеловеки», видимо, были не в курсе, а потому решили наехать на нашу четверку и отобрать наше законное вино и пиво.
Кабацкая драка началась по веками отработанному сценарию, который не изменился даже в двадцать первом веке. Ни с того ни с сего рожа подмастерья Плотника чем-то не понравилась публике за соседним столом, и парню без разговоров заехали в глаз. Ну а тут, как говорится, понеслась… по кочкам.
Поначалу я собирался просто навешать люлей оборзевшей публике за соседним столом и смыться, но сразу пробиться к двери не удалось, поэтому пришлось разносить кабак по бревнышку вместе с посетителями.
Для рукопашного боя в толпе существует особая методика, которую часто используют футбольные фанаты в своих разборках. В десанте вместе со мной служили трое ребят из этой компании, и нам часто приходилось вместе отмахиваться от «дедов» в самом начале службы. Вот у них я и нахватался хитрых приемчиков и навыков, применяемых в массовых драках. В десантуре «деды» крутые, и нам конкретно прилетало от них по башке, но армейский рукопашный бой не драка, поэтому работающие парами футбольные фанаты в толпе запросто уделают любого десантника. Я стал четвертым номером в этой команде, и вскоре «деды», поняв, что связываться с нами себе дороже, переключились на менее агрессивных салабонов.
Павел Сирота в прошлой жизни тоже частенько махал кулаками в рязанской банде, а когда попал ко мне в гвардию, то мы нередко работали в паре на тренировках, и я посвятил своего телохранителя в технологии фанатского мордобоя.
– Сирота, работаем в паре, как учил! Плотник, держи нам спину, но вперед не лезь, мешать будешь! Начали! – крикнул я, вырубая с ноги обидчика подмастерья корабельщика.
Драка получилась веселой и происходила с большим размахом. Хотя «общечеловеков» было втрое больше, но они уже прилично напились, а у пьяного бойца координация сильно хромает. Мы с Павлом работали слаженно, как на тренировке, поэтому матросы разлетались по углам, словно кегли в кегельбане. Сирота вязал противников блоками и лупил коваными сапогами по ногам, а я работал танком, нанося завершающий удар открытой ладонью в нос или коленом в пах. Конечно, такие удары считаются подлыми, но менее эффективными от этого они не становятся.
Первых двух матросов мы вырубили в течение нескольких секунд, поэтому их приятели не сразу разобрались в обстановке и атаковали нас вразнобой. Нам это было только на руку, мы воспользовались ситуацией и громили врага по частям. Видимо, матросы не считали нас серьезной угрозой, и их главная ударная сила вступила в бой с опозданием. Однако когда рыжий бугай, вырубленный ударом пятки в затылок, врезался головой в стену и затих на полу, было уже поздно пить боржоми. Пока главарь «общечеловеков» скреб ногтями доски пола и пускал слюни, подрыгивая левой ногой, мы с Сиротой продолжили избиение младенцев.
Европейцы не умеют драться по-мужски и, когда прилично огребут по мордасам, хватаются за ножи. Однако к такому развитию событий мы с Павлом были готовы, и троим схватившимся за оружие матросам засунули их собственные ножи в задницы.
Быстро сообразив, что в Европейский суд по правам человека русские обращаться не собираются, а сразу бьют по роже, европейцы толпой бросились бежать из кабака, но застряли в дверях. Такой расклад очень понравился нашей компании, потому что у нас появилась прекрасная возможность окучивать пьяную матросню на выбор.
Однако все хорошее в жизни когда-нибудь кончается, вот и наши враги закончились, поэтому бить стало некого. В трактире сразу стало скучно, и мы по-английски, не попрощавшись, отправились в другое заведение, чтобы закончить прерванный обед, а заодно отпраздновать победу. Пойманный на пристани за шкирку паренек проводил нас в трактир, в котором отдыхало местное население, где мы плотно поели и выпили с устатку.
Пока моя компания расслаблялась за кувшином вина, слава о разборке в портовом кабаке докатилась и до этого трактира. У нашего славного подвига оказалось несколько случайных свидетелей, поэтому желающих выпить за здоровье победителей было много. В общем, отнесли нас на «Чуду-юду» уже на руках, а проснулся я только к полудню следующего дня, с больной головой. Как раз в это время к причалам Староладожской крепости швартовались отставшие корабли нашего каравана.
Пока мы с Сиротой спали, слухи о побоище в кабаке широко обсуждались в порту и наконец докатились до городской администрации. Избитые европейцы, не сумев отстоять свою честь в драке, сразу побежали жаловаться на русских варваров воеводе Ладоги. Воевода уже был в курсе произошедшего и знал, что «общечеловеки» получили за дело, но положение обязывало его принять меры против дебоширов. Поэтому воевода в сопровождении десятка дружинников и четверых представителей пострадавшей стороны явился на причал, чтобы лично разрулить ситуацию.
Мы с Сиротой только что похмелились, и настроение у нас было не очень радужное, и когда рыжий бугай, брызгая слюной, бросился на меня с кулаками, то я не раздумывая выписал ему в торец. Сирота тоже не растерялся и добавил немцу здоровенного пинка для скорости. Бугая сразу унесло с пристани в Волхов, и он едва не утоп, но пострадавшего быстро выловили из воды дружинники воеводы.
Я по старой памяти ожидал наезда со стороны правоохранительных органов Ладоги за избиение невинных европейских туристов, но в пятнадцатом веке на Руси еще не привыкли лизать задницы «общечеловекам», посему разбор полетов не затянулся.
Воевода допросил нас с Сиротой о вчерашнем происшествии в кабаке и вынес вердикт, что виноваты заморские гости, а потому именно они попали на деньги. Адвокатов в те времена даже в природе не было, так что приговор был окончательным и обжалованию не подлежал. Воевода присудил нам с Сиротой по гривне серебром за обиду и приказал «общечеловекам» оплатить ущерб хозяину трактира, а также внести две гривны серебром в городскую казну Ладоги в виде штрафа. Решив финансовые вопросы, воевода спросил нас с Павлом о том, не желаем ли мы вызвать рыжего на «божий суд», чтобы смыть нанесенную обиду кровью, или мы ограничимся только вирой.
Я благоразумно заявил, что резать немцев все одно что свиней в хлеву, а потому марать об них руки нам неохота. Однако если у оппонентов есть желание помереть, то я зарежу любого из них, как положено по закону.
Видимо, наш с Павлом решительный вид и моя наглая речь произвели на «общечеловеков» должное впечатление, и шоу с мордобоем не получило своего кровавого продолжения. Один из матросов молча расплатился по выставленному воеводой счету, на этом все и закончилось. Конечно, заморские гости были недовольны приговором местных властей, но спорить с воеводой все равно что плевать против ветра, так можно остаться и без последних порток.
По окончании судебной тяжбы мы с Павлом стали на две гривны богаче, а потому пригласили экипаж «Чуды-юды» в трактир на обед. Есть примета, что легко доставшиеся деньги должны и уйти легко, иначе удача может отвернуться, так что мы не стали жадничать. Оставив дежурить на корабле подмастерье Плотника, мы всей остальной командой отправились обедать. Пир только начался, когда к нам присоединились Никифор Ушкуйник и кончанский сотник Никифор Сторожевский. Мы с Павлом лично наведались на лодию Никифора, чтобы пригласить его и сотника на званый обед, но те ушли по делам в крепость, поэтому дорогие гости и припозднились. Я поздоровался с друзьями и пригласил их за стол. Прислуга трактира быстро накрыла поляну, и гости присоединились к нашему празднику. Однако, выпив первую чарку медовухи, Никифор хмуро посмотрел на меня и спросил:
– Ну, Александр, рассказывай, как же тебя угораздило отличиться на этот раз? Ну прямо дите малое! Всего на день раньше нас припыл, а уже вся Ладога о тебе гудит. Ладно бы кому из пустячных людей нос расквасил, так нет, самому Рыжему Черту с приятелями рыло разбил, да еще и при всем честном народе!
– Да я и сам не знаю, как это вышло. Пришли мы с Павлом в портовый трактир мирно пообедать, а тут этот рыжий со своей бандой заявился и давай всех подряд колошматить. Мы уйти собирались, а один из немцев подмастерью Плотника в глаз засветил, ну и понеслось! – начал я оправдываться.
– Да наслышан я уже, как вы хотели уйти! Люди бают, что вы с Павлом вдвоем два десятка немцев в трактире покалечили! – пресек мои оправдания купец.
– Вот те крест, Никифор! Врут люди! Немцев всего дюжина была, а нас четверо, да и пьяные они были в лоскуты! Пьяного мужика и баба побьет!
– Ну конечно! Прямо сирот беззащитных вы с Павлом побили! А ты знаешь, что Рыжий Черт разбойный конунг и под его началом три свейские лодьи с дружиной под полторы сотни воев? Это твое счастье, что он на ушкуе с малой дружиной в Ладогу заплыл, чтобы присмотреться, кого выгоднее потом ограбить в Варяжском море. Врага ты, друже, себе нажил кровного! Теперь, если что, выкуп за тебя не спросят, а убьют. Правда, сначала все жилы вытянут, свеи в этих делах мастера!
– Так чего же этого Рыжего Черта ладожский воевода не повяжет, или кишка тонка? – обиделся я на незаслуженную отповедь.
– Так Рыжий Черт в Ладогу не разбойничать, а за съестными припасами для своей дружины приплыл. Это он в море людей грабит, а здесь гость торговый. Новгородские ушкуйники тоже на Волгу поиграть топоришком ходят, и не дай бог даже новгородскому купцу им на пути повстречаться. Только говорят, что не пойман – не вор, вот поэтому трогать разбойного немца нельзя! – ответил Никифор.
– Мы с Павлом ссоры с Рыжим Чертом не искали, но ежели он отомстить надумает, то пусть сразу исповедуется. Не буду я от каждого шороха в портки гадить! Трусу лучше дома на печи лежать, а не по морям в дальние страны ходить. Однако если ты считаешь, что мы с Павлом на твой караван беду навели, то мы можем и отдельно в Любек поплыть! – огрызнулся я на незаслуженный наезд.
Беседа за столом грозила перерасти в скандал, но, чтобы охладить страсти, вмешался в разговор сотник:
– Александр, ты зря не кипятись! Никифор не со зла тебе свою заботу высказал, это его ганзейские купцы настропалили. Опасаются купцы, что Рыжий Черт высмотрел, что караван наш небольшой, и рискнет напасть в море, хотя сил у него может и не хватить. Однако после такого позора свеи наверняка попытаются отомстить!
– И что ты предлагаешь теперь делать?
– Уходить нужно из Ладоги как можно быстрее! Завтра утром отчалить, тогда Рыжий Черт со своей дружиной встретить нас не успеет, и мы сумеем проскочить в Неву, ну а в Варяжском море нагнать нас будет сложно. Я с ладожским воеводой уже потолковал об этом, и он свеев в Ладоге до завтрашнего полудня задержит.
На этом серьезные разговоры закончились, и мы, выпив с Никифором мировую, продолжили обед, а потом каждый отправился по своим делам.
Нищему собраться – только подпоясаться, поэтому подготовка к отплытию была закончена еще засветло. По причалу весь вечер шастали какие-то подозрительные личности, и это действовало мне на нервы. Я решил, что перебдеть лучше, чем недобдеть, и приказал выставить двух часовых вместо одного, после чего экипаж завалился спать.

Глава 19

Порядок движения каравана был утвержден еще с вечера, и купеческие корабли с рассветом отчалили от пристани. Над Волховом местами висел туман, но видимость была достаточной, поэтому проблем с навигацией не возникло. «Чуда-юда» отошла от причала примерно через полтора часа после купцов, чтобы корабль Рыжего Черта как можно позднее отправился за нами в погоню. Так как тримаран пришел в Ладогу на сутки раньше купеческого каравана, то «Чуда-юда» не ассоциировалась с караваном из Новгорода. По этой причине свеи не отреагировали на уход каравана и засуетились, только когда мой тримаран проплыл мимо их корабля.
Видимо, наша хитрость удачно сработала, поскольку купеческий караван спокойно миновал Ладожское озеро и беспрепятственно вошел в Неву. Пиратов на пути мы не встретили, однако «Чуда-юда» постоянно курсировала вдоль намеченного маршрута конвоя в поисках противника. Плавание по Неве также прошло без приключений, и мы через сутки вышли в Финский залив.
Я всего несколько раз бывал в Питере и не являюсь большим знатоком города на Неве, а потому абсолютно не узнавал окружающий пейзаж. Единственная мысль, которая посетила мою голову, была о том, что Петр I, построивший новую столицу России на раскинувшемся вдоль Невы бескрайнем болоте, явно курил что-то покруче табака, если надумал заложить город в таком гиблом месте.
Балтика встретила нас нудным моросящим дождем, и практически все полторы недели, которые длилось наше плавание до Любека, я мечтал только о теплой постели и сухой одежде. По пути караван заходил в несколько портов, первым из которых оказалась Колывань. О существовании такого города на Балтике я даже не подозревал, а потому особо не заинтересовался достопримечательностями этого заштатного городишки и расслаблялся с командой в портовом кабаке, пока Никифор Ушкуйник и Михаил Жигарь занимались в городе торговыми делами. Утром наши корабли снова ушли в море, и путешествие продолжилось.
Следующим портом на пути в Любек оказалась Рига, где караван покинули три ганзейских когга. В Риге мне доводилось бывать в прошлой жизни, поэтому мы с Сиротой решили сопровождать Жигаря на торг. Увы, но ни одной достопримечательности из двадцать первого века мне узнать не удалось, к тому же древняя Рига не впечатляла своей красотой и ухоженностью, а если сравнивать ее с Новгородом, то проигрывала по всем параметрам. Поход по грязным городским улицам, где тебе запросто могли вылить на голову ведро помоев, только разозлил и испортил настроение.
К моему удивлению, европейцы оказались настоящими свиньями не только в моральном, но и в гигиеническом плане. Даже от зажиточных горожан воняло как из помойки, а от разодетых в кружева и бархат дам попахивало протухшей селедкой, хотя, чтобы заглушить вонь, они обильно поливали себя духами. Может, для пятнадцатого века запах тухлой селедки с отдушкой из настойки боярышника последний писк моды, но у меня такое сочетание ароматов полностью отбило желание общаться с рижскими красотками.
Мало того, по напудренным парикам местных модников и модниц толпами скакали блохи, а вши и вовсе протоптали целые автострады! Видимо, культурные европейцы даже не подозревали о том, что нужно хотя бы изредка мыться. Неудивительно, что чума в средневековой Европе выкашивала целые страны, при таком отношении к личной гигиене от одной только грязи сгниешь заживо!
Михаила Жигаря тоже воротило от всепроникающей вони и поголовной вшивости местной элиты, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Хуже всего оказалось то, что в европейской Риге не оказалось ни одной бани, так как истинный католик моется всего два раза в жизни – при крещении и перед собственными похоронами. И эти вонючие и немытые дикари называют русских варварами?
Не знаю, нахватался ли я блох и вшей от «общечеловеков» во время своей экскурсии по Европам или просто начался нервный зуд, но еще трое суток после посещения Риги у меня чесалось все тело. Чтобы избавиться от неприятных ощущений, я, стуча зубами от холода, трижды выстирал одежду в морской воде. Зуд прекратился.
Однако постирушка под дождем не прошла без последствий, меня просквозило на холодном ветру, и я заболел. По этой причине в Данциге я в город не пошел, а отлеживался на корабле с температурой. К счастью, народные средства, которыми лечил мою простуду Мефодий Расстрига, довольно быстро поставили меня на ноги, и я снова занял место за штурвалом корабля.
В полдень 26 июня 1463 года наш караван наконец вошел в порт Любека, и на этом первый этап путешествия в Европу закончился. В столице Ганзейского союза мне, несмотря на стойкую аллергию на европейские красоты и достопримечательности, все-таки пришлось сопровождать Жигаря и Ушкуйника на переговоры с купцами. Обязанности охранника с меня никто не снимал, а Жигарь должен был получить за пушнину большую сумму наличности, и его запросто могли ограбить по дороге в порт.
Любек внешне мало отличался от Риги – те же кривые узкие улочки между обшарпанными двухэтажными домиками, толпы народа бомжеватого вида и кучи мусора в переулках. Правда, грязи на центральных улицах было поменьше, чем в Риге, да и народ слегка приветливее, а так те же щи, только погуще.
Коммерческие переговоры с ганзейскими купцами в основном велись в тавернах, так как европейцы редко пускали в свой дом посторонних, а конторы имелись далеко не у всех. Торговые контрагенты Жигаря как на подбор оказались довольно темными личностями, поскольку крупные торговые дома находились в ценовом сговоре и справедливой цены за новгородскую пушнину не давали, вот и пришлось договариваться с дельцами черного рынка. Михаилу и самому не очень нравился такой способ получения дополнительной прибыли, но кто не рискует, тот не пьет шампанского! Увы, но если не иметь надежного выхода на черный рынок пушнины, то торговать в Любеке невыгодно, поэтому русские купцы предпочитали продавать пушнину в Новгороде, а не возить товар в Ганзу.
Мне довелось посетить несколько таверн и рестораций, но я оказался не в восторге от предложенного нам сервиса, хотя эти заведения считались приличными. Цены в тавернах были значительно выше новгородских, однако грязи в заведениях тоже оказалось в разы больше. Особенно меня убивало то обстоятельство, что посуду в Европе практически не мыли, а зачастую просто давали вылизывать собакам, после чего кормили из нее следующего клиента. Видимо, слово «тошниловка» пришло в Россию из просвещенной Европы, потому что по-другому назвать местный общепит язык не поворачивался. Даже мой луженый желудок не мог перенести европейского сервиса, поэтому я питался на «Чуде-юде» тем, что готовили мои гвардейцы.
Расторговаться нам удалось всего за три дня, причем весьма удачно. Никифор Ушкуйник и сотник Никифор Сторожевский договорились с ганзейцами о выгодном бартере, обменяв пушнину на сукно, парусину свейский железный уклад и краску для тканей. Три новгородские лодии позволяли взять на борт до полутора сотен тонн груза, а потому обмен товара на товар увеличивал прибыль почти на треть. Увы, но грузоподъемность моего тримарана была всего около пяти тонн, поэтому мы закупили только бочку пороха и две бочки селитры, а за остальную пушнину с нами расплатились серебром и какими-то специями.
Больше в Европе делать было нечего, и мы засобирались в обратную дорогу, но здесь начались первые проблемы. Видимо, мы перебрали лимит удачи. Нам пришлось задержаться в Любеке еще на пять дней в ожидании попутного каравана в Новгород. Однако сговориться с ганзейскими купцами о совместном плавании так и не удалось – то наши маршруты не совпадали, то караван должен был надолго задерживаться в портах по дороге, что намного увеличивало время в пути, а бесконечно ждать у моря погоды было невозможно.
Хотя небольшой караван являлся лакомой добычей для пиратов и возвращаться в Новгород всего на семи кораблях было опасно, но время нас торопило. У Никифора Сторожевского могли возникнуть серьезные проблемы на службе, проще говоря, кончанский сотник рисковал из-за задержки лишиться хлебного места, поэтому было решено возвращаться домой самостоятельно.
Немного введу читателей в курс о политической ситуации, сложившейся в 1463 году на Балтике.
На Руси в 1463 году шла напряженная подковерная борьба за наследство Василия II Темного, поэтому Москве и Новгороду было не до европейских разборок. На московском престоле утвердился Иван III, однако его власть была довольно шаткой. Новый московский князь был не в чести у Золотой Орды, и Русь замерла словно перед грозой, но открытое противостояние еще не началось.
Северная Европа давно бурлила, будто закипевший котел на огне, и междоусобные войны велись непрерывно. В балтийском регионе противоборствовали три основные силы: княжество Литовское, где правил Казимир IV, Тевтонский орден во главе с Великим магистром Людвигом фон Эрлихсхаузеном и Датское королевство, где на престоле сидел Кристиан I.
Литва вела затяжную войну с Тевтонским орденом, а Дания под шумок плела интриги, в результате которых на вакантный трон короля Швеции взошел Кристиан I. Однако числиться королем и управлять страной – далеко не одно и то же. Шведское дворянство перегрызлось между собой, и власть в Швеции менялась словно в калейдоскопе. Одни дворянские группировки требовали передать власть в стране регенту, другие требовали короля, в результате чего шведское побережье Балтийского моря превратилось в территорию без власти.
Как говорится, кому война, а кому и мать родна. Вот в этом бардаке главной силой оказался купеческий Ганзейский союз. Для купца война прибыльное дело, поэтому Ганза снабжала оружием и припасами все противоборствующие стороны, набивая мошну серебром и золотом.
Единственной угрозой купеческим караванам на Балтике являлись свейские пираты, которые базировались на северном побережье Балтийского моря и разбойничали под крышей шведских дворян. Однако Ганза обладала большими финансовыми ресурсами, поэтому торговые караваны хорошо охранялись и ущерб от пиратских нападений был относительно невелик.
Мы отплыли из Любека 5 июля 1463 года, так и не найдя себе попутчиков. К этому времени установилась хорошая погода, а попутный ветер благоприятствовал плаванию. На этот раз нам не было нужды заходить в балтийские порты, и нашей первой и единственной остановкой должна была стать Новгородская слобода на острове Котлин, расположенном в Финском заливе недалеко от устья Невы.
Новгородская слобода являлась последней удобной якорной стоянкой перед входом в устье Невы, где иностранные купцы нанимали лоцманов, а потому у нас был неплохой шанс добраться до Новгорода под надежной охраной в большом караване.
Четырехдневный переход от Любека до Финского залива прошел без происшествий, и утром 9 июля на горизонте показался долгожданный Котлин. Вот здесь нас и прищучили шесть пиратских кораблей под командой Рыжего Черта.
Как потом выяснилось, ганзейцы специально мурыжили нас в Любеке, чтобы успеть послать к пиратам гонца с известием об отплытии плохо защищенного каравана новгородцев с большой суммой денег и дорогим товаром. В Любеке грабить новгородских купцов было опасно, так и на ответку можно в Новгороде нарваться, а Финский залив уже считался нейтральной территорией, где Ганзе предъявить претензии невозможно.
Обложили нас грамотно, поэтому шансов уклониться от боя не было никаких. Конечно, «Чуда-юда» значительно превосходила по скорости пиратские корабли, но бросить находящийся под нашей охраной караван мы не имели морального права, проще тогда самим повеситься. Три ушкуя с охраной также могли потягаться в скорости с пиратами, но в этом случае тихоходные купеческие лодии становились легкой добычей морских разбойников. Времени, чтобы согласовать план боя с Никифором Сторожевским, у меня не было, поэтому я решил действовать на свой страх и риск.
На наше счастье, пираты атаковали караван не на ганзейских коггах, а на местной разновидности беспалубного речного ушкуя, в противном случае наши шансы на спасение понизились бы в разы. Разработанный мною еще в Новгороде план обороны каравана базировался на наличии у нас гранатомета, однако против когга такая тактика оказалась неэффективной. Во время стоянки в Любеке мне удалось хорошо рассмотреть ганзейские когги и даже побывать на палубе одного из них.
При ближайшем рассмотрении выяснилось, что борт когга возвышается над водой на три метра и набран из толстенной доски, которую из нашей самопальной «шайтан-трубы» не пробить. К тому же на носу и корме корабля имеются защищенные площадки для лучников, поэтому взять его на абордаж весьма проблематично. Лучники легко перестреляют абордажников, которые попытаются взобраться на палубу когга.
Обстреливать корабль шрапнелью из гранатомета тоже бессмысленно, потому что экипаж корабля укрыт толстыми деревянными бортами. Правда, гранаты, начиненные напалмом, могли спалить деревянный корабль дотла, разлейся напалм по палубе, однако попасть на высокую палубу по навесной траектории практически невозможно. Стрелять же в толстый деревянный борт – лишь без толку тратить дефицитные боеприпасы, которых у нас и так кот наплакал.
К счастью, пираты о наших проблемах не подозревали и шли на перехват каравана на быстроходных речных лодках. На каждый ушкуй с новгородскими дружинниками приходилось по два пиратских корабля, поэтому предстоящий бой был проигран новгородцами еще до его начала. Дружинникам Никифора Сторожевского оставалось только подороже продать свои жизни, но тут в намеченный расклад вмешалось оружие двадцать первого века.
Свежий ветер наполнил паруса тримарана, и «Чуда-юда» резво набрала ход. Гвардейцы укрылись от стрел за фанерными щитами, после чего я взял курс на пиратский флагман, над которым развевался флаг Рыжего Черта.
Корабли быстро сближались, и лучники пиратов уже встали во весь рост, чтобы начать обстрел, когда «Чуда-юда» поравняется с ними бортом.
«Ну хрен вы угадали, ребята! Щас, все брошу и буду изображать из себя мишень!» – подумал я, повернув штурвал, чтобы пересечь курс пиратам.
Я не был адмиралом Нельсоном, а потому не стал выдумывать ничего нового и применил стандартную тактику морского боя из будущего. Лучники пиратов не могли стрелять по ходу своего корабля, а наш тримаран развернулся к противнику бортом, и я приказал открыть огонь. До флагмана пиратов оставалось около пятидесяти метров, а это наиболее убойная дистанция для «дефендера».
Гвардейцы успели сделать всего три залпа, прежде чем дистанция между кораблями снова начала увеличиваться, и я приказал прекратить огонь. Однако и этого противнику хватило под завязку. Каждая пуля нашла себе жертву, и как минимум треть экипажа пиратского корабля оказались убиты или ранены. Четыре тела даже вывалились за борт, после чего пиратам стало не до погони за купеческими лодиями.
Добивать экипаж флагмана мы не стали, так как у нас были более важные цели, а подранки далеко от нас не уплывут. Лучшее – враг хорошего, поэтому наша тактика осталась прежней, и следующий корабль пиратов постигла судьба флагмана.
Главной задачей я считал нанесение максимального урона врагу, чтобы не позволить пиратам удрать с поля боя, а потому мы методично расстреливали из «дефендеров» гребцов, оставляя лучников на закуску. Пока мы безнаказанно уничтожали экипажи вражеских кораблей, гребцы на купеческих лодиях изо всех сил гребли к берегу, а ушкуи с охраной прикрывали их от возможной атаки пиратов с тыла.
Морское сражение с применением огнестрела для новгородцев было в новинку, поэтому Никифор Сторожевский не сразу понял, что наш одинокий корабль не стал бессмысленной жертвой рехнувшегося капитана, решившего покончить с собой таким экзотическим способом, а это пираты попали под раздачу и сейчас с ужасом ожидают неминуемой смерти. Поэтому ушкуи кончанского сотника вернулись на поле боя, только когда недобитые пираты полностью прекратили сопротивление и начали подавать сигналы, что сдаются в плен. Лишь на корабле Рыжего Черта несколько придурков прикрылись щитами и попытались обстрелять нас из луков, но после двух ответных залпов герои отправились на небеса, а выжившие пираты запросили пощады.
Высаживаться на захваченные суда я не стал, а предоставил эту честь дружинникам Сторожевского. Примерно через час пиратские корабли были очищены от раздетых догола трупов и тяжелораненых, а выживших в бойне пиратов связали, как скотину, и уложили на дно лодок. Часть дружинников перешли на трофейные суда, и наш караван продолжил путь в сторону острова Котлин.
Бой закончился, но опасность нападения не миновала окончательно, поэтому «Чуда-юда» снова подняла паруса и стала курсировать между берегом и купеческими лодиями, высматривая нового противника. Однако желающих умирать в такую прекрасную погоду больше не нашлось, и к вечеру наши корабли пришвартовались к пристани Новгородской слободы, на месте которой в моем времени располагался Кронштадт.
Пока экипаж швартовался и увязывал спущенные паруса «Чуды-юды», я перепрыгнул на причал и подошел к ожидавшему меня сотнику Сторожевскому.
– Ну ты, Александр, и чудеса творишь! Дай я тебя расцелую по-братски! Был грех, мы уже и с жизнью простились, а ты без нашей помощи супостата побил! Еремей мне рассказывал, что ты его от смерти спас и две дружины по полсотни воев побил походя, только я в его слова не поверил. Думал, что привирает Ушкуйник по молодости, а ты, словно Георгий Победоносец, громы и молнии мечешь в ворога! Сам бы не видел, ни в жизнь не поверил бы, что такие чудеса бывают, – заявил сотник и, обняв меня, расцеловал.
– Никифор, ты прямо как Брежнев меня взасос целуешь! Я вроде не девка красная, да и ты уже не молодец! У тебя родственников из этой семейки случайно нет? – пошутил я, высвобождаясь из медвежьих объятий новгородца.
Сторожевский не понял юмора:
– Брежневых у меня в родне нет. Правда, знавал я тверского боярина Брежнева, да тот давно помер. Не пойму, Александр, про что ты меня спросил?
– Да ладно, забудь, Никифор! Это я так пошутил неудачно. Был у меня знакомец с таким прозвищем, который любил с мужиками целоваться да обниматься. Как браги выпьет, так хоть беги от него. Давайте лучше о деле потолкуем да отметим наше спасение как положено, а то удачи не будет. Трактир в слободе имеется?
– Трактир в слободе, конечно, есть, там сейчас Ушкуйник хозяйничает. Ты дружинников своих забирай, и пойдем спасение с того света отметим. За свой корабль не беспокойся, мои вои посторожат. Казну тоже с собой не бери, ты ворога побил, а мы только к шапочному разбору поспели, нам и проставляться! Никифор свою казну пообещал растрясти, да и я серебра не пожалею, гулять так гулять!
– А не рано нам праздновать? Может быть, у Рыжего Черта подельники поблизости крутятся, и нам лучше поостеречься? Кстати, много ли свеев в полон взять удалось? Сам разбойный воевода выжил или как?
– Убили вы Рыжего Черта насмерть, хотя вопросов у меня к нему много имелось. Пуля из пищали твоей скорострельной прямо в лоб супостату угодила и разнесла башку на куски, только по броне и опознали. В полон мы забрали два десятка разбойников, причем половина из них пораненные. Тяжелых мои вои дорезали и утопили в море, чего с ними возиться, все одно в петле болтаться будут. Двоих подручных Рыжего Черта я уже расспросил с пристрастием, и они бают, что вы всю дружину Рыжего Черта побили, так что с этой стороны беды не будет. Знаешь, Александр, что ганзейцы учудили? – спросил, прищурившись, сотник.
– Откуда? – пожал плечами я.
– Оказалось, что, пока нас мурыжили в Любеке, к Рыжему Черту из любекского магистрата гонца отправили упредить разбойников о том, что мы пойдем в Новгород всего на трех лодиях и с малой охраной. Вот такие пироги! Ох, зря ганзейцы все это затеяли! Когда ушкуйники новгородские на Волгу пойдут татар пощипать, я дам им наводку на купцов, которые у ганзейцев в доле. Дорого гости заморские мне заплатят за свое предательство!
– Вот, значит, как? Никифор, если решишь поквитаться, извести меня, будь другом! У меня на «общечеловеков» тоже большой зуб имеется. Немцу бить рожу толку мало, утрутся и снова гадить начнут, а вот если ганзейцев за мошну зацепить, то заскулят они как собаки побитые! У немца самое больное место – это кошель с серебром, немец за полушку удавится.
– Александр, а кто такие «общечеловеки»? Не слышал я такого прозвища.
– Я так латинян называю. Подлый народ и пакостный. Елей в уши льют, а сами нож острый в спину воткнуть норовят! Много бед на Руси от этого подлого племени может случиться, нет у меня к ним веры. С татарами проще договориться, чем с немцами. Татар можно в честном бою победить, а «общечеловеки» все исподтишка норовят ужалить.
– Ну это ты перегнул, Александр. Среди немцев тоже много хороших людей имеется. Есть у меня пара знакомых на Петровом дворе, весьма честные и порядочные люди.
– Может, по отдельности и есть среди немцев достойные люди, только когда они в кучу соберутся, то в одну дуду дуют! Латиняне русичей за людей не считают, мы для них грязь под ногами. Возьмем, к примеру, веру латинскую. В Риме сидит папа римский, который наместником Бога на земле себя назначил, а сам в грехе и распутстве погряз! – возразил я сотнику.
– Наслышан я о деяниях папы Пия Второго. Ганзейские немцы тоже его распутством попрекают и бают, что из-за него латиняне даже на раскол пошли. Вроде полвека назад у них даже Гусь какой-то объявился, который папу почем зря костерил. Правда, наши попы тоже далеко не все божьи праведники и недалече от латинян ушли. Митрополит Иона татар на Русь наводил и вместе с Москвой на Новгород свою лапу наложить собирался! Слава богу, помер Иона в позапрошлом годе, и патриарх Константинопольский Феодосия митрополитом Московским и всея Руси утвердил. Феодосий муж благочестивый и в вере православной крепок, а ведь после гонений Ионы на вольности новгородские Великий Новгород едва в унию к латинянам не перешел. Вот до чего дело едва не дошло! – с досадой в голосе произнес Сторожевский.
Этот разговор очень напомнил мне кухонные посиделки двадцать первого века, на которых за бутылкой водки кто ни попадя решал судьбы России, а потому я решил закончить прения и сказал сотнику:
– Никифор, что-то мы с тобой в разговоры досужие ударились, а в трактире наверняка уже вино и брага киснут! Пойдем отведем душу, а языком пусть молотят бояре в думе, они это дело любят.
– И то верно, пошли в трактир, а то треплем языком, словно бабы на посиделках, – согласился со мной Никифор.
Я окликнул Павла Сироту, руководившего швартовкой тримарана, и приказал ему передать «Чуду-юду» под охрану дружинникам кончанского сотника, а потом со всей командой отправляться в трактир праздновать победу. Затем я буквально силой заставил Михаила Жигаря присоединиться к нашей с Никифором компании, и мы направились в слободу.
К нашему приходу в трактире все уже было готово, нам оставалось только сесть за накрытый стол. Никифор Ушкуйник расстарался на славу, стол буквально ломился от различных закусок и вина. Посторонней публики в трактире не было, так как Никифор выкупил помещение трактира до завтрашнего утра, поэтому мы могли расслабляться, не опасаясь посторонних глаз и ушей. Мои гвардейцы, десятники дружины кончанского сотника и купеческие приказчики должны были подойти позднее, поэтому мы накатили по кубку сухого вина и, закусив мочеными яблоками, стали обсуждать итоги недавнего боя. Если Сторожевский успел рассказать мне о потерях противника и сведениях, полученных от пленных, то Никифор Ушкуйник – вот что значит купеческая жилка! – уже ухитрился наскоро прикинуть добычу, захваченную нами в бою.
Помимо десяти гривен серебром, изъятых из кошелей пленников и пиратских трупов, я стал обладателем шести десятков комплектов брони и оружия, из которых полтора десятка оказались весьма дорогими. Доспех покойного Рыжего Черта вообще был настоящим произведением искусства, который не зазорно надеть даже князю. Оружие, захваченное у пиратов, было разношерстным, но среди разнокалиберных клинков также имелись весьма дорогостоящие экземпляры.
Если верить словам Сторожевского, то, продав захваченные трофеи в новгородскую казну, на вырученные деньги можно вооружить до зубов три десятка дружинников элитной корабельной рати, а если оставить за собой флагманский корабль Рыжего Черта, то хоть сейчас можно отправляться на Волгу за добычей. С моими скорострельными пищалями да с дружиной в броне харалужной можно славно погулять по Волге-матушке. Тогда по осени, если удача от меня не отвернется, можно и усадьбу на Славенском конце прикупить, а новгородское вече может меня и в боярское достоинство возвести, главное, чтобы серебра на взятки хватило! Сторожевский божился, что его слово в Новгороде далеко не последнее, а если Еремей Ушкуйник в это дело впряжется, то вопрос можно считать решенным. Никифор Ушкуйник также пообещал мне свою протекцию и поклялся в дружбе до гроба.
Слова сотника и купца грели мне душу, а радужные перспективы будущего боярства тешили самолюбие, но мне было хорошо известно, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. У Сторожевского и Ушкуйника явно был шкурный интерес на мой счет, который мог не совпадать с моими планами, поэтому давать какие-либо обещания было опрометчиво. Чтобы не обижать новых закадычных друзей, я вежливо поблагодарил их за заботу, однако не стал давать внятных ответов, сославшись на то, что лучше обсудить эту тему на трезвую голову по прибытии в Новгород.
Примерно через час в трактир пришли мои гвардейцы, а следом за ними подтянулись десятники Сторожевского вместе с приказчиками Ушкуйника, и началось празднование победы над пиратами. Серьезные разговоры вскоре перешли в плоскость выяснения вопроса «Ты меня уважаешь?», и обстановка стала абсолютно неформальной.
Как ни странно, но празднование победы прошло без тяжелых последствий для моего организма, и наутро я не очень сильно страдал от похмелья. Ковша хмельного кваса вполне хватило, чтобы привести меня в норму, после чего я занялся делами. Михаил Жигарь с Василием Плотником получили задание продать трофейные лодки пиратов, а я отправился на ушкуй Сторожевского, чтобы допросить ближников покойного Рыжего Черта.
Увы, но никаких новых сведений допрос пленников не принес, мне удалось выяснить только одно – наш караван стал жертвой внутренних разборок между ганзейскими торговыми домами. Торговый дом Франса Витте вел торговые дела в Пскове и поставлял в Любек пушнину, закупленную в этом городе. Другие торговые дома вели дела в Новгороде, но дом Витте держал под контролем почти половину рынка, так как у него были ниже транспортные издержки. Визит новгородских купцов подорвал его пушную монополию, а партия элитной пушнины, попавшая на черный рынок, сбила цены на обычный товар.
Большого ущерба дом Витте не понес, но, чтобы отвадить возможных конкурентов, Франс Витте решил натравить на новгородских варваров свейских пиратов, благо история с избиением команды Рыжего Черта стала известна из рассказов моряков ганзейских коггов, шедших в нашем караване.
Я сделал себе зарубку в памяти, чтобы при случае отплатить Витте за подставу, но особо напрягаться не стал, прекрасно понимая, что мир мне не переделать, а высокодоходный бизнес в основном на крови и держится.
Пока я беседовал с пленными, Никифор Сторожевский ухитрился договориться с купеческим караваном о совместном плавании в Новгород, причем ганзейцы сами разыскали кончанского сотника, узнав о разгроме пиратов. Сторожевский не растерялся и подрядился охранять ганзейский караван до Новгорода, при этом слупил с купцов за наем «Чуды-юды» двойную плату. У страха глаза велики, и купцы, не торгуясь, согласились на наши условия, хотя опасность нападения пиратов была не особо велика. Михаил Жигарь с помощью Василия Плотника так же удачно продал трофейные корабли пиратов старосте Новгородской слободы, правда, сразу мы получили только половину суммы, а остальные деньги нам должны были переслать через месяц с одним из лоцманов. Однако даже при таком раскладе мы ничего не теряли, потому что нанимать экипажи перегонщиков оказалось невыгодно.
На общем совете экипажа «Чуды-юды» было решено оставить корабль Рыжего Черта для собственных нужд, так как тримаран плохо приспособлен для плавания по рекам. Василий Плотник весьма высоко оценил работу свейских корабелов и убедил меня, что в Новгороде такой корабль построить никто не сумеет и глупо продавать подарок судьбы. Если в море «Чуде-юде» не было равных, то перетащить через волок трехкорпусную конструкцию практически невозможно. К тому же после разгрома пиратов у нас появились два десятка пленных, за поимку которых новгородская казна заплатит хорошую премию, да и трофейные доспехи и оружие нужно было на чем-то везти.
Жигарь быстро столковался со Сторожевским о найме перегонной команды, и двадцать дружинников сотника перешли на наш корабль. Капитаном на трофейном судне стал Михаил Жигарь, которому не раз доводилось ходить в дальние походы по морям и рекам. Правда, чтобы оплатить перегон корабля до Новгорода, пришлось серьезно раскошелиться, но дружба дружбой, а горбатиться на халяву за чужого дядю никто не обязан.
На следующее утро наше путешествие продолжилось, только на этот раз нам пришлось охранять караван из двадцати коггов. Ветер оказался попутным, и корабли каравана, выстроившись в кильватерную колонну, к полудню вошли в устье Невы.
Ничего примечательного за время плавания по Неве, Ладожскому озеру и Волхову не произошло, однако теперь корабли плыли вверх по течению рек, и нам пришлось потрудиться на веслах. Навыки гребли у меня практически отсутствовали, поэтому к вечеру первого дня мышцы болели невероятно, но постепенно я втянулся и вторую ночь проспал как убитый. В Ладоге караван задержался на сутки, чтобы ганзейцы смогли договориться с бурлаками, после чего мы снова продолжили свой путь.
К вечеру 15 июля 1463 года мы вернулись в Новгород и пришвартовались к пристани недалеко от колесной мастерской.

Глава 20

Весь следующий день прошел в делах и заботах, а к полудню я получил от Еремея Ушкуйника официальное приглашение навестить с визитом его усадьбу после вечерни. На этот раз приглашение принес не обычный посыльный, а десятник городской стражи, сопровождаемый своим десятком дружинников, причем передал приглашение не на словах, а доставил целое послание, написанное на дорогой по тем временам немецкой бумаге.
Поначалу меня весьма озадачило, что приглашение Еремея доставил целый конвой городской стражи, но затем выяснилось, что дружинники прибыли также за пленными пиратами, которых они должны препроводить в Разбойную избу.
Я уже упоминал, что практически все взрослые новгородцы были грамотными, так как статус купца и гражданина торгового города подразумевал умение вести довольно сложную бухгалтерию, а также письменный учет товара. Неграмотный новгородец быстро скатывался вниз по социальной лестнице, поэтому всех детей с малолетства учили читать и писать. Однако импортная бумага являлась весьма дорогим товаром, поэтому в быту новгородцы писали на бересте, а документ, написанный на бумаге, подчеркивал высокий статус человека, приславшего мне приглашение.
Как выяснилось из разговора с доставившим послание десятником, за время нашего отсутствия Еремей Ушкуйник резко поднялся в городской иерархии и стал большим человеком в Новгороде. Молодого купца по протекции церковных властей неожиданно избрали в Совет господ, где он фактически стал правой рукой архиепископа Великоновгородского и Псковского Ионы (не путать с врагом Новгорода, покойным митрополитом Ионой (Одноушевым) Московским).
По законам Великого Новгорода архиепископ являлся главой Совета господ и обладал широкими полномочиями. Иона возглавлял не только духовную власть Новгородской и Псковской республик, в его руках находилась городская казна, он ведал внешней политикой государства, а также являлся высшей судебной властью Новгорода. Чтобы не обременять главу церкви мирскими заботами, один из членов Совета господ назначался доверенным лицом архиепископа, который следил за соблюдением торговых правил, торговыми мерами веса, объема и длины, решал возникавшие торговые споры. Вот этим доверенным лицом архиепископа Ионы и был назначен Еремей Ушкуйник.
По существу, Еремей занял один из ключевых постов во властной иерархии Великого Новгорода, и я опасался, что наши прежние дружеские отношения станут жертвой высокого положения Ушкуйника. Увы, но человеческая дружба не всегда выдерживает испытание властью, а разница в социальном положении бывших друзей зачастую ставит крест даже на самой крепкой дружбе.
На этот раз Еремей приглашал меня на официальную беседу, а не на праздник, поэтому я отправился в гости в сопровождении только одного Павла Сироты, оставив остальных гвардейцев в распоряжении Михаила Жигаря, с которым мы уже стали фактически одной командой.
Чтобы не прослыть безбожником, я сразу после переезда из Вереи в Новгород взял за правило минимум раз в неделю посещать службу в церкви, стоящей неподалеку от постоялого двора. По большим церковным праздникам мы всей дружиной навещали церковь Успения Богородицы на Торгу и не скупились на пожертвования. Конечно, особо благочестивым такое поведение не считалось, но регулярные пожертвования на храм и покаянные речи на исповеди исправляли положение, и я не выглядел белой вороной среди не особо набожных новгородцев.
На этот раз я решил совместить посещение храма с визитом к Ушкуйнику и отдать Богу Богово, а потому, захватив тяжелый кошель с серебром, отправился в Новгород, чтобы успеть на вечернюю службу. Мы с Павлом добросовестно отстояли вечерню в церкви Успения Богородицы и поблагодарили Господа за удачное завершение похода в Любек, после чего встали в длинную очередь к настоятелю храма Амвросию, чтобы сделать очередное пожертвование и исповедаться в грехах.
Амвросий с благоволением принял от меня три гривны серебром и отпустил совершенный в походе грех смертоубийства, наложив на нас с Сиротой малую епитимью.
Закончив церковные дела, мы с Павлом направились в родовую усадьбу Ушкуйников, где меня сразу провели в кабинет хозяина. Еремей, несмотря на мои опасения, не стал кичиться своим высоким положением и принял нас с распростертыми объятиями. Купец отложил все дела и пригласил меня в малую трапезную на ужин, где приказал накрыть стол для двоих, а Сирота отправился разыскивать своих знакомых.
– Александр, ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Брат мне уже рассказал о ваших приключениях и о том, что ты, побив морских разбойников, выручил всех из большой беды. Ну и как теперь прикажешь благодарить тебя за твои подвиги? Я поначалу надеялся, что помогу тебе в делах торговых и хоть как-то отплачу добром за твою дружбу, а ты моего родного брата от смерти спас, и я снова перед тобой в неоплатном долгу! – обняв меня, с усмешкой заявил Еремей.
– Ну какие наши годы! Удача дева капризная, сегодня я тебя выручил, а завтра ты будешь меня из беды вытаскивать, поэтому давай не будем рядиться, кто кому должен. Я слышал, ты высоко поднялся, пока мы в Ганзу ходили, и стал правой рукой у самого архиепископа Ионы. Люди бают, что теперь к тебе даже на хромой козе не подъедешь.
– Может, кому не только на козе, но и с дарами дорогими ко мне подъехать не получится, но для тебя, Александр, мой дом завсегда открыт! Дружбой, на крови замешенной, только дурак разбрасывается, такая дружба дороже злата-серебра ценится! Богатство приходит и уходит, а верный друг всегда тебя выручит и поддержит. Сегодня удача мне улыбнулась и вернула нашей семье достоинство покойного батюшки, но удержаться наверху ох как непросто! Мой батюшка посулам лживым поверил да не остерегся, а подсылы московские его отравили! Много у нашей семьи в Новгороде недругов, а положиться можно только на друзей верных и дружину надежную. Архиепископ большую власть мне доверил, только власть эта некоторым боярам новгородским как кость поперек горла встала. У Ионы тоже много врагов в Новгороде и на Москве, давно князья московские хотят своего человека на место архиепископа Великоновгородского и Псковского поставить. Это еще полбеды, так еще латиняне в Пскове воду мутят, склоняя роды боярские в унию с Римом вступить. Много чего тайного я за прошедшее время узнал, причем по твоей вине.
– А я каким боком к этому касательство имею? – удивился я.
– Александр, ты помнишь, что за тобой людишки Степана Бородатого охотились, а я его подсылов в Тверь спровадил?
– Помню.
– Так вот, три седмицы назад эти подсылы из Твери в Новгород заявились, мои людишки повязали эту шайку да расспросили с пристрастием. Главным у гостей московских оказался Кузьма Татарин – сотник особой сотни московской Разбойной избы. Татарин на Руси личность известная, крови безвинной на этом душегубе, как на шелудивой дворняжке блох! Помимо всего Кузьма особо доверенный человек самого думного дьяка Степана Бородатого – ближника матери князя московского Ивана. Взяли мы подсылов по-тихому, поэтому искать их долго еще будут, да, думаю, не найдут, Волхов любые следы скроет. Любил Кузьма Татарин живьем шкуру с людей православных сдирать, а когда самого на дыбу подвесили, то у этого храбреца язык быстро развязался. Вот и поведал мне подсыл московский, что послал его Степан Бородатый выкрасть тебя и пищаль твою скорострельную на Москву доставить. Хотел я татя прирезать, но Кузьма, чтобы шкуру свою спасти, поведал мне про дела темные московского князя Ивана и отца его Василия, которые они злоумышляли против Новгорода и архиепископа Ионы. Такое предательство всего Великого Новгорода касается, поэтому я сразу об этом архиепископу донес и передал Ионе московских подсылов для дознания. Вот тут и выяснилось, что моего батюшку отравили людишки боярина Судакова, который давно на Москву глядит и у князей московских в чести.
Братия монастырская не чета моим костоломам доморощенным, у них и мертвый заговорит. Вот и дознались они, что склоняли Судаковы по наущению Москвы моего батюшку против архиепископа Ионы в заговор вступить. Батюшка раньше был дружен с Ионой, но они рассорились из-за земель церковных возле Павлова монастыря, которые испокон века наши были. Поэтому решили враги архиепископа склонить главу семьи Ушкуйников к предательству, но не в те хоромы постучались враги Новгорода! Батюшка сразу понял, какие силы против Новгорода ополчились, и притворно согласился принять участие в заговоре, чтобы выведать всю подноготную у предателей, но предал его десятник личной охраны Степан Беспалый, у которого дочка замужем за ближним приказчиком Судаковых. Вот он и отравил моего отца по приказу боярина Судакова, чтобы заговор наружу не вышел.
– Да, лихие дела в Новгороде творятся… Жил я не тужил, а тут в одночасье во врагах у целого князя московского оказался! И что мне теперь прикажешь делать? – разозлился я.
– Александр, мы теперь с тобой одной веревочкой повязаны. Если Москва Иону свалит, то и нам с тобой не жить. Большие дела в Великом Новгороде начинаются, а силы у меня воинской мало. Архиепископ божий человек и силы воинской не имеет, у него одна надежда на дружину Никифора Сторожевского, которого решено избрать вместо Андрея Рябого тысяцким Славенского конца. Степенной тысяцкий Лука Федорович человек временный и, пока сбор ополчения не объявлен, большой власти не имеет, сейчас кончанские тысяцкие да дружины боярские основная боевая сила. Только если буча в Новгороде начнется, то Сторожевскому не устоять против объединенной дружины Судаковых и Норовых. Вся надежда у нас на твои пищали скорострельные, иначе вышибут нас из Новгорода.
– И сколько у нас времени до начала заварухи?
– Думаю, зимой за нас Москва возьмется. Сейчас время торговое, и многие дружины боярские купеческие караваны охраняют, да и у Москвы раздоры с татарами. Вот когда реки встанут, тогда и следует ждать дружину князя Ивана под стенами Новгорода. Конечно, город Москве не взять, но поставить своего архиепископа князь Иван с помощью предателей сможет, если мы до этого предателей не одолеем.
– Еремей, сколько у тебя в дружине людей по-настоящему верных? – спросил я.
– У нашей семьи всего полсотни воев в дружине, но бойцы как на подбор опытные и после смерти батюшки все поголовно на крови проверены и ею же повязаны. Ушкуйники Сторожевского тоже пойдут с нами до конца. Мой отец свое прозвище Ушкуйник получил в походах воинских, у него в семьях ушкуйников много друзей осталось, поэтому на две сотни матерых ушкуйников можно рассчитывать – эти не предадут.
– Итого две с половиной сотни бойцов нужно будет вооружить скорострельными пищалями, а это как минимум два-три месяца работы, и серебра нужно немерено, – начал я подсчитывать вслух.
– Александр, ты насчет казны не сомневайся, серебра в достатке.
– Это, конечно, хорошо, только нужно производство пищалей в Новгород перенести, подальше от посторонних глаз. Да и власть мне нужна, чтобы работа без сбоев шла. Еремей, я в городе человек пришлый, мастера новгородские со мной даже разговаривать не будут, не то что подчиняться, а без их помощи мне не справиться. Что делать будем?
– На этот счет ты особо не беспокойся. Я уже по твоему поводу с архиепископом переговорил и рассказал ему, что ты сын Данилы Савватеевича Томилина. Не знаю, поверил ли Иона моим словам, но приказал спешно доставить из Пскова выписку из церковной книги о твоем рождении. Как только гонец с заверенной грамотой прискачет, то Иона тебя сразу наследником рода Томилиных объявит и в боярское достоинство возведет.
– За что мне честь такая архиепископом оказана? Я ему ни сват ни брат, а вообще человек неизвестный, к тому же с темным прошлым, – усомнился я в словах Ушкуйника.
– У Ионы на тебя особые виды имеются. Томилины в Пскове бояре из первых, а после того как он тебя наследником признает, будешь для Ионы своим человеком в Пскове, поэтому не сомневайся, все уже обговорено! – ответил Еремей.
– А если я не покажусь архиепископу и он меня самозванцем объявит? Что тогда делать будем? Доказательств моего происхождения у меня никаких нет, да я толком и не помню ничего из своей жизни в Пскове! Когда свеи нашу семью в полон забрали, я совсем пацаном был! Если бы не люди русские, которых вместе со мной в дальние страны продали, то я и речь бы давно забыл русскую. К тому же, когда я сбежал с лодии, на которой меня в Казань везли, купцы опоили меня колдовским зельем. От этой отравы у меня в голове помутнение произошло и память отшибло! Как мне за борт ночью удалось вывалиться, даже сам не знаю. После побега я целую седмицу в горячке под кустом провалялся, даже имя свое едва вспомнил, а потом больше месяца словно зверь дикий по лесам бродил!
– Александр, ты не горячись, с этой стороны беды не будет! Иона знал Данилу Савватеевича Томилина и тебя обещался признать. У него давняя вражда с твоим дядькой Кириллом, который подбивает псковичей в унию с латинянами вступить. Даже если архиепископ тебя самозванцем посчитает, то все одно за тебя стоять будет, потому что ересь латинянскую давить в Пскове надо, пока она силу не набрала. Твое воскрешение из мертвых для Ионы дар божий, да и ты теперь ему до гроба верный человек, который не предаст и жизнь за него положит. Завтра с утра поедем к архиепископу с поклоном, там познакомитесь и все вопросы наследства обговорите. Ты согласен?
– А куда мне деваться? Я клятву дал за отца с матерью посчитаться, а там пусть Бог рассудит, кто прав, а кто виноват! – ответил я Еремею.
С этого момента бывшего зэка Александра Томилина из двадцать первого века не стало, и появился на свет божий псковский боярин Александр Томилин.

Проговорили мы с Еремеем до глубокой ночи, наметив первоочередные задачи для усиления боевой мощи нашей будущей дружины. Первым пунктом значилась организация поточного производства «дефендеров» и достаточного количества боеприпасов к ним. На втором месте стояла проблема обучения личного состава дружины тактике применения огнестрельного оружия.
Еремей взял на себя финансирование работ и решение вопроса с выкупом помещения под оружейные мастерские. Я настоял на том, чтобы усадьба, где будет развернуто оружейное производство, стала моей законной собственностью, а не была взята в аренду. Колесная мастерская, где было налажено изготовление колес и фанеры, а также находилось все современное оборудование, принадлежала Афанасию Ключнику. Купец уже несколько раз подъезжал ко мне с намеками по поводу увеличения арендной платы и запросто мог нас вытурить на улицу по окончании договора аренды.
Такая постановка вопроса озадачила Еремея, так как он собирался передать мне под оружейную мастерскую спорную усадьбу неподалеку от Павлова монастыря. Эта усадьба стояла на спорном участке, из-за которого у покойного отца Еремея и вышел конфликт с церковной властью, именно из-за нее он рассорился с архиепископом Ионой. Другого подходящего участка на Славенском конце не было, а покупать недвижимость в других районах Новгорода было опасно. Прикинув и так и этак, мы не нашли выхода из создавшейся ситуации и решили обговорить эту тему непосредственно с архиепископом на завтрашнем приеме.
Обсуждение спорных вопросов затянулось почти до полуночи, пока мы с Еремеем не поняли, что утро вечера мудренее. Закончив прения, я простился с хозяином дома, и две девицы, которые ночевали со мной до плавания в Любек, проводили меня в гостевые покои.
На этот раз Александр Томилин был трезв как стеклышко, находился в полном сознании и не посрамил честь новоявленного псковского боярина и бывшего десантника. Этому обстоятельству способствовало длительное воздержание во время морского похода в Любек, к тому же ничто человеческое мне не чуждо. Дамы, видимо, по достоинству оценили мое рвение и ни в чем себе не отказывали. Я благоразумно не стал изображать из себя великого знатока Камасутры, а потому выполнял свои мужские обязанности более или менее традиционными способами, правда, с некоторыми вариациями на вольную тему.
Проснулся я утром самостоятельно, после чего мои ночные феи с игривым смехом вымыли меня в бадье с теплой водой, и я отправился завтракать. Вскоре ко мне присоединился Еремей, и мы, плотно перекусив, отправились в детинец на прием к архиепископу.
Ходить пешком родовитым новгородским господам невместно, поэтому мы уселись в крытый богато украшенный возок и поехали к мосту через Волхов на Софийскую сторону. Трясло в этом рыдване нещадно, и непродолжительное путешествие буквально вытрясло из меня всю душу, однако отбитый зад подал голове весьма плодотворную идею очередного доходного бизнеса. Колеса мы уже производили, фанера тоже не являлась проблемой, оставалось только отковать рессоры, и за возками на рессорном ходу выстроится длинная очередь богатых заказчиков!
Сердцем Новгорода является детинец, за могучими стенами которого расположены собор Святой Софии, резиденция архиепископа и знаменитая Вечевая площадь. Никаких препятствий по дороге нам не встретилось, поэтому мы вскоре прибыли на место. Я ожидал, что местные шестерки будут нас с Еремеем долго мурыжить в приемной архиепископа, чтобы доказать визитерам свою значимость, однако Еремей свернул по дороге в непримечательную дверь, и через несколько минут мы оказались в прихожей личных покоев новгородского владыки.
Здесь дежурил здоровенный монах – видимо, телохранитель, – который узнал Ушкуйника и сразу провел нас в кабинет архиепископа. В прошлой жизни я насмотрелся на измученную постами церковную братию, которые были через одного сам себя шире, а потому не ожидал увидеть перед собой худощавого пожилого мужчину в монашеской одежде. В кабинете архиепископа было на удивление светло, так как оба окна оказались застеклены дорогущим по тем временам немецким оконным стеклом, и мне удалось хорошо рассмотреть Иону.
Владыка выглядел так, будто только что сошел с иконы, настолько его образ был смиренен и благообразен. Такому священнику даже отъявленный и скрытный грешник выложит на исповеди самую сокровенную тайну, ожидая поддержки и утешения. Однако если исповедуемый христианин раскаивается неискренне, то отпущения грехов ему не видать. Глаза Ионы смотрели словно сквозь меня, и по спине невольно пополз холодок, однако образ архиепископа меня не пугал, просто я прекрасно осознавал свою моральную ущербность, находясь рядом с этим человеком, и мне стало стыдно за свои мысли.
– Это ты, раб божий, назвался Алексашкой Томилиным? – вывел меня из ступора голос архиепископа.
– Я, преосвященнейший владыко, – ответил я без запинки, вспомнив наставления Еремея перед визитом.
– А ведь и вправду похож ты на отца своего Данилу Савватеевича, особливо когда он в твоих летах был. Прямо одно лицо, и щуришься по-отцовски! Да, похоже, и в матушку гонором и статью вышел, тоже, поди, шея в поклонах не гнется? Ох и гордецы вы, Томилины, записные, вижу, бродит в тебе кровь Олегова, а надо бы жить со смирением!
Услышав в словах Ионы укоризну, я едва не бухнулся на колени, но владыка жестом меня остановил и произнес:
– Поздно на колени передо мной падать, в храме грех гордыни отмолишь! Негоже воину в ногах валяться да поперек естества своего и чести идти! Да и в гостях вы у меня, а не на службе в храме. Еремей, рассказывай, с чем пожаловали.
– Владыко, берется Александр до осени вооружить мою дружину скорострельными пищалями и обучить воев огненному бою, однако есть и закавыка в этом вопросе, которую без вашего благословения решить невозможно.
– Что за закавыка такая, которая без архиепископского слова не решается?
– Место под оружейный двор на Славенском конце нужно! Я хотел отдать Александру спорную усадьбу возле Павлова монастыря, только для этого ваше благословение требуется.
– Ну и хитер ты, Еремей, как змий-искуситель! Значит, решил не мытьем, так катаньем землю монастырскую под себя забрать? Не будет этого! – сказал, как отрезал, Иона.
– Владыко, я же не для себя, а для дела общего стараюсь! Да и не безвозбранно я ту усадьбу под себя заберу, а достойное пожертвование в церковную казну сделаю, чтобы все по закону было!
– Нет, я сказал! Я и твоему отцу покойному так ответил, хотя мы и в дружбе были! Монастырская земля купцу не отойдет! Вам, купчишкам, только дай волю, через год все храмы новгородские на вашей земле окажутся!
– И как теперь быть, владыка? Нет больше места подходящего под оружейный двор, – с обидой произнес Еремей.
– Купцу пожертвованную церкви усадьбу покойной Марии Тучи не отдам, а вот псковскому родовитому боярину Александру Томилину подарю! Негоже такому человеку по чужим углам ютиться, ему по Судной грамоте в Пскове по правую руку от князя Александра Псковского сидеть положено и ересь латинянскую каленым железом выжигать, как отец его делал! Евлампий, неси сюда дарственную на усадьбу Марии Тучи да именную грамоту боярина псковского Александра Томилина на подпись, да и печать мою не забудь! – крикнул Иона, и практически через мгновение в кабинете словно материализовался из воздуха пожилой монах с необходимыми документами.
Я снова впал в прострацию от такого молниеносного развития событий, но мысль о том, что я присутствую на тщательно отрепетированном спектакле, не покидала меня ни на секунду. Похоже, все технические вопросы были уже решены до моего прихода, а сейчас многоопытный ловец человеческих душ просто ставил заключительную точку в вербовке очередного агента, которому предстояло рисковать своей жизнью ради интересов архиепископа.
Отойдя от первого шока, я мигом прикинул получившийся расклад и понял, что деваться мне некуда и моя жизнь полностью в руках Ионы. Слишком уж быстро во мне признали наследника одного из влиятельнейших родов Пскова, видимо, у архиепископа действительно имелись на меня большие виды в предстоящих политических баталиях.
После подписания дарственной на усадьбу и именных грамот на боярский титул Иона начал расспрашивать меня о моих скорострельных пищалях и о том, как я малой силой побил дружину знаменитого морского разбойника Рыжего Черта.
Я рассказал Ионе, как происходило сражение, и объяснил диспозицию, разложив на столе яблоки, как это делал с картошкой Чапаев в одноименном фильме. Видимо, Иона уже навел обо мне необходимые справки, потому что начал расспрашивать о моей «Чуде-юде», которая может плыть по волнам быстрее лошади, да еще против ветра.
Архиепископ оказался весьма образованным человеком и прекрасно разобрался в моих объяснениях, единственное, что его удивило, это откуда столь молодой муж узнал все эти тайны. Я отговорился тем, что был продан свейскими пиратами в далекую страну Японию, где был в услужении у бездетного местного князя, который надумал меня усыновить, а потому решил обучить меня разным тайным наукам. Однако моего благодетеля убили заговорщики, и я был вынужден бежать из Японии на корабле, по образцу которого и построил «Чуду-юду». Чтобы вернуться на Русь, я нанялся охранником в купеческий караван, идущий по Шелковому пути до Хвалынского моря, но когда уже пассажиром плыл с хорезмскими купцами до Волги, то снова попал в плен.
Купцы, которые подрядились доставить меня через Хвалынске море в Астрахань, опоили меня каким-то зельем и ограбили до нитки. От ядовитого зелья у меня помутилось сознание и почти полностью отбило память. Я толком не знаю, как бежал из плена и сколько времени бродил по лесам, пока не попал в Верею, а своих родителей и жизнь в плену помню только отрывками.
По лицу архиепископа было понятно, что он не очень-то и поверил в рассказанный мной мексиканский сериал, но если бы я был Ионе не нужен, то давно бы висел на дыбе в подвале какого-нибудь монастыря, а не рассказывал сейчас архиепископу жалостные сказки.
После моей исповеди Иона пригласил нас с Еремеем отобедать чем бог послал, и мы продолжили обсуждение планов на будущее уже в трапезной. Бог явно не забывал своего верного слугу, и обычному обеду архиепископа мог позавидовать праздничный стол любого европейского монарха. Вино тоже подавали не из дешевых, поэтому я не пожалел, что удостоился чести отобедать с самим владыкой Новгородским.
За время совместного застолья все ключевые моменты нашего сотрудничества с церковной властью были обговорены, поэтому мы с Еремеем, припав к руке владыки, получили архиепископское благословение на свои богоугодные дела и раскланялись.
Выйдя из резиденции владыки, я перевел дух и перекрестился на купола Софийского собора, после чего мы с Еремеем снова уселись в возок и вернулись в усадьбу Ушкуйника. Я нашел Сироту в дружинной избе, где он рассказывал знакомым о своих подвигах, и мы отправились в сопровождении Еремея осматривать свою новую недвижимость.
Усадьба покойной Марии Тучи оказалась большой, размером с футбольное поле, но очень запущенной. Любое нежилое здание быстро ветшает без человеческого присмотра, поэтому объем восстановительных работ предстоял довольно большой, но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Финансовых проблем на данный момент у нас не было, а работают новгородские плотники быстро. Закончив осмотр недвижимости, я попрощался с Еремеем, и нас Сиротой отвезли в возке на постоялый двор.

От последних событий у меня голова шла кругом, поэтому я не стал вдаваться в подробности своих визитов к Ушкуйнику и архиепископу, хотя любопытство буквально распирало моих гвардейцев. Я неосторожно проговорился, когда приказал Сироте не трепаться о моем визите к архиепископу и новой усадьбе в Новгороде, не обратив внимания на то, что за моей спиной стоит Машка, которая пришла пригласить нас на ужин. Держать язык за зубами женщины не умеют, поэтому уже пять минут все гвардейцы ломали головы над тем, что же на самом деле произошло в Новгороде. За ужином я сидел словно на иголках под любопытными взглядами своих подопечных, которые как бы невзначай пытались выведать у меня какую-то страшную тайну. Мне еще самому не удалось разложить по полочкам новую информацию и обдумать свои действия, поэтому я заявил:
– Ребята, я, конечно, понимаю, что вам любопытно, что произошло сегодня в Новгороде, а главное, как эти события отразятся на вашей жизни, но пока я не готов вам все рассказать. Сирота, видимо, уже напустил тумана своим гробовым молчанием и умным видом, но я вам все расскажу завтра в мастерской на общем совете, а пока мне нужно самому все хорошенько обдумать. На завтра я назначаю общий сбор в колесной мастерской, вот там все и узнаете.
Подействовало, гвардейцы перестали задавать вопросы с двойным дном, и мы продолжили ужин в нормальной обстановке. Потом я уединился в своей комнате, чтобы пораскинуть мозгами, и незаметно заснул, когда голова начала пухнуть от дум.
Утром, сразу после завтрака, мы всей командой отправились в мастерскую, где в кабинете Михаила Жигаря я собирался провести общее собрание. В кабинете помимо моей гвардии и самого Жигаря находились его сын Андрей и дочь Любава. Я приказал Никодиму Лютому никого в контору не пускать и поставил присутствующих в известность о цели своего визита. Никодим вышел на крыльцо, после чего я закрыл входную дверь на засов и продолжил свою речь.
Мне было уже не впервой начинать жизнь с нуля, а потому я сразу же поставил на уши своих подчиненных, рассказав о произошедших в нашей жизни переменах и будущих трудовых подвигах, которые нам вместе предстоит свершить.
Известие о том, что я законный сын и наследник псковского боярина Данилы Савватеевича Томилина, убило Михаила Жигаря наповал. Он сначала принял мои слова за шутку или розыгрыш, а когда я показал ему именную грамоту, подписанную самим архиепископом Ионой, едва не сел мимо лавки. Окончательно его добило заявление дочери Любавы:
– А я тебе, батюшка, говорила, что слышала от людей, будто Александр Данилович псковский боярин, а ты меня дурой обозвал!
– И кто это такой языкастый из моих гвардейцев? – осведомился я у девушки.
– Ой, никто мне ничего не рассказывал! – ответила Любава и жалобно посмотрела на покрасневшего как рак Расстригу.
– Любава с Мефодием любовь крутит, он уже и сватов собрался к Жигарю засылать, только сначала твоего благословения хочет испросить, – шепнул мне на ухо Сирота, заложив своего приятеля с потрохами.
«Вот, значит, как жизнь развивается, а я наивно полагал, что все о своих гвардейцах знаю», – подумал я, покачав головой.
Конечно, несдержанность Мефодия на язык нельзя было оставлять без последствий, но я отложил воспитательную работу до лучших времен и продолжил обсуждение стоящих перед нами задач.
Уведомив подчиненных о своем боярском статусе, я объявил, что это информация для служебного пользования, о которой посторонним людям пока знать не следует. Затем я рассказал, что у боярина Александра Томилина появилась в Новгороде собственная недвижимость в виде усадьбы, а потому в скором времени нам предстоит переезд на новое место жительства.
Это обстоятельство сразу вызвало вопросы у присутствующих, на которые я постарался ответить, так как еще вчера вчерне наметил план действий. Первым задал вопрос Михаил Жигарь:
– Александр Данилович, а что будет с колесной мастерской и нашим договором?
– Мастерская пока у нас в аренде до апреля будущего года, поэтому пока никаких изменений не будет. Однако восстановление новгородской усадьбы требует пригляда, поэтому командовать в колесной мастерской останется твой сын Андрей, а дела в Новгороде я хотел попросить возглавить тебя. Однако это разговор отдельный, и после общего совета мы с тобой обговорим все подробно. – Жигарь утвердительно кивнул, и я продолжил: – Любава, я хотел попросить тебя взять под свою руку все хозяйство новой усадьбы. В помощь тебе будет Мария, она девка работящая, только ветер в голове у нее по молодости гуляет, а так будет под присмотром. Конечно, если только твой батюшка не будет против.
– Я не против, пусть делом займется, а то под ногами вертится да парням глазки строит! – согласился Жигарь.
– Андрей, на тебе остается колесная мастерская, поэтому ты теперь здесь полный хозяин. Конечно, совет и помощь ты от отца получишь, но за ручку никто теперь тебя водить не будет. Согласен?
– Да, – просто ответил Андрей.
Решив вопросы с командными должностями, я перешел к обсуждению второстепенных вопросов и через час закончил совещание. После того как подчиненные отправились выполнять приказы и готовиться к переезду, я остался с Михаилом Жигарем наедине, чтобы обсудить нюансы нашего сотрудничества.
– Михаил, извини, что раньше тебе не открылся, но сам понимаешь, что я не мог этого сделать.
– Да понимаю я, но очень все неожиданно произошло. Я до сих пор в замешательстве от таких известий, поэтому даже не знаю, что и подумать!
– Я тебя прекрасно понимаю, Михаил, но ты должен сейчас сделать свой выбор. Ты в курсе моих семейных дел в Пскове?
– Александр Данилович, я прямо и не знаю, что сказать. Разорил ведь меня до исподнего дядька твой двоюродный – Кирилл Савватеевич! Он тебе родная кровь, а я, получается, человек посторонний, да и вражда у меня с родом Томилиных.
– У меня к дяде особый спрос за моего отца и матушку имеется! Люди бают, что он нас свеям продал и из плена выкупать отказался, чтобы наследство получить и главным в семье стать.
– Слышал я такие разговоры! Только длинные языки чего только не наплетут, может, и невиновен Кирилл Савватеевич в таком предательстве?
– Все может статься, только пока все против дяди поворачивается. Конечно, если он здесь ни при чем и признает меня как наследника рода Томилиных, то я сам повинюсь перед ним, что напраслину на него люди возводят. Однако сомневаюсь я, что Кирилл поступит по-божески и вернет мне место, отцом завещанное.
– Да, боярин Кирилл спесью своей известен, да только и батюшка твой муж был суровый, да и ты весь в отца, как я погляжу. Если я меж тобой и Кириллом встряну, то из меня только юшка брызнет, вот я и сомневаюсь!
– А ты не сомневайся! Мое слово верное! Если хочешь в Псков возвратиться и достоинство свое вернуть, то вот тебе мое ручательство. В Новгороде ты всегда пришлым человеком будешь, а у тебя сын в возраст вошел и дочь уже в невестах ходит! Неужто ты не хочешь для них лучшей доли?
– Твоя правда, Александр! В Новгороде меня дальше посада никто не пустит и дети мои всегда в примаках будут, а в Пскове Михаила Жигаря каждая собака знает, и шапку я там ни перед кем не ломал. Вот тебе моя рука. Если поднимемся, то вместе, а сгинем, значит, не судьба нам в хоромах боярских пировать! – сказал Жигарь и протянул мне свою руку.
– Михаил, я рад, что ты принял мое предложение, и, клянусь Богом, от слов своих не отступлю! – ответил я и пожал протянутую руку.
Решив вопрос о взаимном доверии, мы распределили между собой обязанности, после чего вместе уехали в усадьбу Еремея Ушкуйника, чтобы окончательно принять подаренную Ионой усадьбу под свой контроль.

Глава 21

Неожиданное повышение моего социального статуса, конечно, тешило самолюбие, но одновременно с обретением боярского звания закончилась и моя спокойная жизнь. Меня снова закрутило в водовороте дел и забот, однако на этот раз я пахал как проклятый не в одиночестве, а вместе с проверенной командой единомышленников, которым не нужно было все постоянно разжевывать и класть в рот.
Обустройство усадьбы, названной с легкой руки теперь уже тысяцкого Славенского конца Никифора Сторожевского Томилиным подворьем, полностью взял на себя Михаил Жигарь. В колесной мастерской заправлял сын Михаила Андрей, а я занялся решением технических проблем и общим руководством.
Неожиданно весьма важную роль в моей новоявленной боярской администрации занял до этого старавшийся держаться в тени Мефодий Расстрига. Бывший монастырский послушник, который в обществе служителей Господа чувствовал себя как рыба в воде, стал посредником в нашем взаимодействии со службами архиепископа Ионы.
Практически вся жизнь Расстриги прошла в монастыре, и только обвинение в ереси его родного отца, а затем татарский плен не позволили Мефодию стать священником. Жестокий поворот в судьбе резко изменил жизненные ориентиры и мировоззрение набожного паренька, а близкое общение с пришельцем из будущего окончательно подорвало слепую веру Мефодия в непорочность служителей церкви. Расстрига был единственным грамотным и начитанным человеком в моем ближнем окружении, поэтому именно он стал обучать своего полуграмотного командира чтению и письму.
Любому человеку необходимо живое общение, и я часто вел с Расстригой продолжительные беседы о смысле бытия, а также от скуки посвящал бывшего монастырского послушника в истинное устройство окружающего мира. Не зря говорят – с кем поведешься, от того и наберешься. Вот и попал парень в сети изощренного словоблудия двадцать первого века.
По меркам Древней Руси я обладал энциклопедическими знаниями, которые поражали Мефодия до глубины души, и парень уже давно принимал все мною сказанное на веру, хотя я временами нес откровенную околесицу. Я и не ставил перед собой цели разрушить сложившееся мировоззрение набожного паренька, но Расстрига под моим влиянием переосмыслил навязанные ему в монастыре моральные ценности, и у него начали появляться серьезные сомнения в церковных догматах.
В общем, Расстрига постепенно превратился из забитого монастырского послушника в бунтаря, который жаждал вступить в сражение за веру православную. Во время похода в Любек Мефодий открыл мне свою мятущуюся душу. Это произошло на пятый день путешествия, когда мы стояли с Расстригой ночную вахту и экипаж «Чуды-юды» заснул.
Чтобы скоротать время, я вел с Мефодием ничего не значащую беседу на философские темы, но парень неожиданно заявил, что я открыл ему глаза на несправедливость окружающего мира и он хочет нести на Русь истинную веру Христову. Я сразу понял, что сбил своим словоблудием юношу с толку, поэтому плотно занялся разъяснительной работой, растолковав, с какими трудностями придется столкнуться Мефодию на этом поприще. Увы, но переубеждать Расстригу было уже поздно!
Русский народ издревле славится своей духовностью, русского человека хлебом не корми, а дай пострадать за веру православную или какую-нибудь другую идею, причем никому не важен конечный результат – главное сам процесс!
Мефодий Расстрига был до мозга костей русским человеком, поэтому настолько проникся своей идей, что готов был взойти за нее на костер, а следом за ним на этот костер взошел бы и ваш покорный слуга. Фортуна не раз поворачивалась ко мне не только лицом, но и тылом, так что я давно стал прожженным циником, который предпочтет простудиться, напившись холодного халявного пива, нежели заживо сгореть на костре за идею.
Чтобы заставить новоявленного мессию похерить свои опасные планы, я решил навести тень на плетень и прозрачно намекнул Мефодию, что сам исполняю на Руси тайную миссию, завещанную мне чуть ли не самим Андреем Первозванным. Для закрепления результата внушения и чтобы парень не надумал действовать по своему разумению, я громогласно заявил, что, когда настанет срок, поручу ему весьма ответственный участок этой работы, а пока он должен беспрекословно выполнять мои приказы. Расстрига верил мне на слово, поэтому не взял под сомнение мои слова и поклялся молчать как рыба. Мефодий с нетерпением ждал, когда же настанет час его жертвенного служения, а я, загруженный под завязку повседневными заботами, просто забыл об этой проблеме.
Конечно, пылкий юноша, оказавшись под моим дурным влиянием, не перестал верить в Бога, но рьяно занялся религиозным самообразованием и стал обращаться по непонятным вопросам к первоисточникам и ко мне. Углубленное изучение Нового Завета и мои весьма спорные пояснения неясных вопросов почти сразу вступили в противоречие с широко распространенными церковными догматами. Я, не думая о последствиях, эти сомнения поддержал, и Расстрига окончательно перестал принимать на веру двусмысленные толкования местными церковными авторитетами Святого Писания. Местные служители Господа через одного откровенно плавали в вопросах веры, так как рукописные книги изобиловали многочисленными ошибками, да и переводы Библии с греческого языка на церковнославянский были зачастую безграмотными. Разночтение текстов Святого Писания в дальнейшем привело к Никоновскому расколу в Русской православной церкви, но это совсем другая история.
После судьбоносного визита к архиепископу Ионе я понял, что за божьими людьми нужен глаз да глаз, так как попы запросто спишут меня в расход, сославшись на интересы церкви, поэтому сразу вспомнил о Расстриге. Мефодий, наверное, уже замучился ждать от меня тайных поручений, поэтому с радостью принял задание стать тайным агентом в администрации архиепископа. Чтобы Расстрига проникся важностью момента, я наплел ему, что он должен обезопасить наше праведное дело от поползновений затесавшихся в окружение Ионы приспешников Сатаны.
Мефодий и сам давно уже пришел к выводу, что все беды на Руси происходят не от лени и раздолбайства населения, а по вине агентов врага рода человеческого, пробравшихся в лоно церкви. Новоявленный Штирлиц не стал задавать лишних вопросов, получив мой приказ шпионить за людьми Ионы, а с горящим взором поклялся вступить в смертельную схватку с самим дьяволом.
Я был абсолютно уверен, что попы постараются сделать из Расстриги своего соглядатая, поэтому решил сыграть на опережение и подсунуть владыке своего двойного агента. Однако чтобы Мефодий не наделал глупых ошибок, мне пришлось подробно ему разъяснить, что такое двойной агент, и обрисовать примерную схему поведения, а также посвятить парня в азы конспирации. Конечно, мои наставления были сделаны на уровне начитавшегося детективов дилетанта, но в пятнадцатом веке и подобные знания являлись настоящим откровением.
Нет ничего интереснее для молодежи, чем игра в шпионов, поэтому Мефодий взялся за порученное дело с огромным рвением, будто всю свою жизнь готовился стать разведчиком в тылу врага. Мало того, парень неожиданно проявил недюжинный ум и врожденную смекалку, а вскоре настолько вжился в роль, словно закончил спецшколу абвера или НКВД.
Благодаря неусыпной бдительности Расстриги мы были в курсе планов архиепископа на наш счет и более или менее застрахованы от неприятных неожиданностей. Недаром говорят: предупрежден – значит, вооружен.
Мефодий удачно вжился в роль двойного агента, что благотворно сказалось на отношениях с церковью, которая надежно прикрыла мои тылы от слухов о моем самозванстве. Конечно, доносов на меня было написано много, но доброжелатели быстро получили кадилом по башке от самого владыки, и вскоре родовитые новгородские бояре признали боярина Томилина за своего.
Однако признание моего нового статуса имело и свои минусы, так как, пока я числился в самозванцах, меня не доставали визитеры. Мне удалось без помех заниматься запуском в производство огнестрела и заказать кузнецам в Водской пятине три сотни комплектов заготовок для «дефендеров» по оговоренным образцам. На самом деле я собирался изготовить только две сотни винтовок, но с учетом возможного брака и конструкторских ошибок выход готовой продукции наверняка будет значительно ниже.
Человек, занимающийся конкретным делом, намного проще в общении болтающего языком теоретика при власти, поэтому я быстро нашел общий язык с мастерами Водской пятины. Мастеровому люду было без разницы, в какую сторону ты крестишься, главное, что их заботило, есть ли у тебя серебро, чтобы заплатить за работу. В общении с новгородскими промышленниками мне оказал посильную помощь Сторожевский, у которого имелись серьезные рычаги влияния на них, в результате чего работа значительно ускорилась.
Увы, но самозванцем я числился недолго, поэтому малина скоро закончилась, и ко мне в усадьбу зачастили визитеры с приглашениями от новгородских бояр. На Томилином подворье уже во всю ширь развернулось строительство будущего оружейного завода, казармы для моей дружины и нового боярского терема, а я был вынужден корчить из себя вельможу, раскатывая в возке по Новгороду, и париться в боярском кафтане на приемах.
В обыденной городской жизни я уже неплохо ориентировался, но был не в курсе табели о рангах новгородских боярских родов и полностью доверился мнению Еремея Ушкуйника. Еремей вырос в этой среде, а потому составил список бояр, которых я обязательно должен посетить с визитом вежливости, а от остальных приглашений посоветовал отписаться. В именной список попали бояре: Борецкие, Авиновы, Кузмины-Караваевы, Судаковы, Тучковы, Норовы и Лошинские, а также новгородский посадник Михайло Семенов и степенной тысяцкий Лука Федорович.
Я толком не представлял себе, как правильно держаться на светских мероприятиях, чтобы ненароком не уронить боярскую честь и достоинство, и уговорил Еремея сопровождать меня к посаднику и тысяцкому. По каким-то политическим соображениям доверенному лицу владыки было невместно праздно раскатывать по городу, поэтому во время визитов в усадьбы родовитых бояр меня сопровождал Никифор Ушкуйник.
Для такого дела мне пришлось нехило потратиться на парадный боярский прикид и на одежду для сопровождающих меня дружинников, однако и в двадцать первом веке человека встречают по одежке, поэтому приходилось соответствовать своему новому статусу. Слава богу, я догадался заблаговременно озадачить подчиненных планом работ на неделю, потому что на следующие семь дней я полностью выпал из рабочего графика.
Это обычные люди ходят в гости запросто, а визит к родовитому новгородскому боярину – это настоящая экспедиция на Марс. Здесь все правила поведения четко расписаны, словно траектория полета ракеты. Увы, но в этих идиотских правилах и предписаниях сам черт ногу сломит, поэтому без помощи братьев Ушкуйников я наверняка бы опростоволосился.
К моей радости и удивлению, первый визит к новгородскому посаднику прошел без серьезных накладок, в результате чего мне удалось избавиться от некоторого психологического зажима, а затем я втянулся в процесс.
По большому счету эти визиты являлись чисто формальным делом и практически не принесли новой информации, однако я познакомился с новгородской элитой, а она пусть и нехотя, но смирилась с моим существованием. Однако все без исключения родовитые новгородцы старались исподволь показать, что я им не ровня и они принимают меня только из уважения к новгородскому владыке. Мнение лопающихся от спеси родовитых бояр мне было по барабану, поэтому я только криво улыбался хозяевам и отделывался общими фразами на их завуалированные наезды.
Сценарий гостевых визитов был прописан до запятой, поэтому продолжительные церемониальные посиделки в парадном зале терема за ничего не значившими разговорами традиционно заканчивались банальной пьянкой и неумеренным обжорством. Такой распорядок дня негативно сказывался на моем здоровье, но в конце концов осточертевшие визиты закончились, и я с облегчением вернулся к делам насущным.
Постепенно основные строительные работы на Томилином подворье подошли к концу, и 15 июля 1463 года мы переехали с постоялого двора в собственную усадьбу. Правда, отделочные работы, достройка казармы и хозяйственных помещений продолжались еще до середины октября, но я решил бросить все силы на подготовку производства «дефендеров», постройку производственного цеха и жилья для постоянных рабочих.
Томилино подворье теперь огораживала настоящая крепостная стена с башенками по углам, а также башней над въездными воротами. Поначалу Еремей отговаривал меня от ненужных, по его мнению, трат, так как внутри крепостных стен Новгорода было безопасно и обычного тына было вполне достаточно, но я уперся рогом и настоял на своем.
Нанятая по совету Жигаря лучшая новгородская плотницкая артель возводила усадьбу по моим эскизам, поэтому Томилино подворье больше походило на замок феодала восемнадцатого века, чем на привычные усадьбы новгородских бояр пятнадцатого века. Чем черт не шутит, возможно, нам придется выдержать осаду усадьбы, а в настоящем замке отбиться намного легче, чем отсидеться за обычным забором.
Строения Томилина подворья: боярский терем, хозяйственные постройки и дружинная изба – разительно отличались от типовых новгородских строений, поэтому я лично контролировал ход строительных работ, по ходу дела внося в проект необходимые коррективы и давая плотникам разъяснения. Главной фишкой моей усадьбы стали черепичные крыши, которые в Новгороде были экзотикой, тем более что я заказал фасонную черепицу образца двадцать первого века с замками, изготовив предварительно комплект деревянных пресс-форм.
Любые новшества всегда с трудом пробивают себе дорогу, и любопытствующие соседи первое время смеялись над чудаковатым псковским боярином, но, когда увидели результат наших трудов, то выстроились в очередь за черепицей, которую исполу стали изготавливать на продажу горшечники.
Новомодный товар быстро отбил затраты на его производство и вскоре начал приносить ощутимую прибыль. Мало того, когда строительные работы были закончены, ко мне с поклоном пришел староста плотницкой артели, чтобы испросить разрешения строить усадьбы по моему образцу. Оказалось, что веяния заморской моды не оставили равнодушными сердца местных нуворишей, а понты всегда дорогого стоят.
Так неожиданно выяснилось, что в Новгороде пятнадцатого века уже существовало авторское право, и у меня имелась законная возможность взимать плату за использование своего проекта. Помимо новомодной черепицы еще одним моим ноу-хау стали голландские печи, которые тоже поначалу вызвали смех у печников, но когда первая заморская печь с хитрыми дымоходами была установлена в помещении для дворни и протоплена, местные специалисты сразу начали чесать себе затылки.
Русская печь образца пятнадцатого века пожирала немерено дров и занимала много места, но обогреть двухэтажный многокомнатный боярский терем была не в состоянии, поэтому многие помещения терема в зимнюю пору не использовались. А вот голландскую печку можно было поставить в любом закутке, да и протопить ее не проблема.
Особенно понравилась печникам универсальная печь для бани, с каменкой в парной и большим кованым баком для нагрева воды. Если горячая вода не в дефиците, то не стало проблемой устройство душевой кабины и небольшой бассейн, решившие все мои вопросы с гигиеной.
Новгородские мастера по достоинству оценили свейскую боярскую сауну – так я назвал свою баню, – которая сразу стала местом паломничества любопытных соседей. Вскоре славу о чудо-бане сороки на хвосте разнесли по всему Новгороду, и у меня появилась еще одна неожиданная статья дохода.
Вот так по крохам технологии будущего пробивали себе дорогу в пятнадцатом веке, и постепенно моя жизнь стала наполняться привычным комфортом. Однако я был не в состоянии в одиночку руководить огромным хозяйством, поэтому командовали бытом Томилина подворья дочь Жигаря – Любава и наша Мария Испанская.
Разные по характеру девушки неожиданно спелись, трудясь над созданием достойного быта и уюта в усадьбе, хотя поначалу они цапались как кошки, видимо выясняя, кто из них главнее. Характер у Любавы оказался тверже, поэтому Мария вскоре признала за ней старшинство, после чего началась тяжелая жизнь уже у закупов, которых я нанял в посаде по просьбе Любавы. Боярская усадьба не может существовать без многочисленной дворни, поэтому к началу августа помимо гвардейцев под моей рукой находилось уже тридцать восемь наемных работников и закупов, а также полтора десятка дворовых девок.
Увы, но на Руси всегда хватало раздолбаев, и справляться с толпой отлынивающей от работы дворни было ох как непросто. У меня и так забот было выше крыши, поэтому я поставил следить за порядком в усадьбе Павла Сироту, а рука у него оказалась тяжелая. Мой телохранитель относился к своим обязанностям добросовестно, и по вечерам из конюшни частенько доносились вопли холопов, попавших под раздачу. Я, конечно, не ярый крепостник, однако в те времена лентяев и бездельников было принято пороть на конюшне, а кто я такой, чтобы бодаться с вековыми традициями?
7 августа 1463 года мы наконец запустили в работу производственный цех, где были установлены два токарных, четыре сверлильных и три строгальных станка, на которых я и мои подмастерья приступили к обработке заготовок стволов и барабанов будущих нарезных «дефендеров». Подмастерья получили токарные навыки еще в колесной мастерской, а потому особых проблем с их обучением не возникло. Двигателем для механизмов цеха стал ворот, который приводили в движение две ходящие по кругу лошади, – конечно, не фонтан, но дешево и сердито.
Отработка технологии производства длилась до 20 сентября. Я лично сделал нарезы в первых десяти винтовочных стволах. Ничего заумного я выдумывать не стал и просто протолкнул короткую протяжку с помощью винтового пресса через ствол будущего «дефендера», после чего снял заусенцы самодельной шкуркой, намотанной на деревянную оправку. Термообработку стволов и воронение проводили новгородские кузнецы в Водской пятине, поэтому никаких накладок не случилось.
Патроны для винтовок мы пока продолжили точить на токарном станке, переплавляя в пруток медный и латунный лом, закупленный на Торгу, однако в дальнейшем нужно было переходить на штамповку. У меня уже появилась идея соорудить десяток простейших гидравлических прессов с ручным приводом по принципу обычного гидравлического автомобильного домкрата. Однако это были только задумки на будущее, а пока приходилось изготавливать гильзы по старинке.
Первые стрельбы из нарезных «дефендеров» сразу же выявили весьма неприятную особенность. Канавки ствола очень быстро забивались свинцом от пуль, а вычищать из ствола застрявший в нарезах свинец было довольно сложно, поэтому пришлось перейти на пули в медной оболочке. Это обстоятельство значительно осложнило и удорожило нашу работу, поэтому первая партия винтовок оказалась обеспеченной тридцатью патронами на ствол только к 15 сентября.
Начавшийся геморрой с боеприпасами остудил мой зуд «прогрессорства» и заставил задуматься о том, что я слишком широко шагаю, так можно не только штаны порвать, но и место, на которое они надеты. Видимо, я допустил ошибку, сразу перескочив от гладкоствольного «дефендера» к нарезному оружию, поэтому решил ограничиться только полусотней винтовок, а остальные полторы сотни ружей изготовить по старому образцу.
Как ни крути, но нарезная винтовка под унитарный патрон требует серийного заводского производства боеприпасов с привычным капсюлем из гремучей ртути, а перезаряжаемый патрон с терочным капсюлем для винтовки подходит мало.
Пока я боролся с конструкционными и технологическими проблемами, братья Лютые, Акинфий Лесовик и Дмитрий Молчун дрессировали сотню молодых ушкуйников, которых Сторожевский от щедрот своих передал мне для обучения огненному бою. Как говорится, на тебе, боже, что нам негоже.
На Руси по традиции все делается через пятую точку, так произошло и на этот раз. Опытные бойцы отказались обучаться заморскому баловству, так как меч и лук намного привычнее, поэтому Сторожевский сбагрил мне зеленых первогодков, которые ни разу в бою не были. Хотя оно, может, вышло и к лучшему, так как ломать характер многоопытным ветеранам сложно, тем более мои гвардейцы для них зелень пузатая.
Странная вещь человеческая психология, ведь видели ушкуйники собственными глазами, как мы перещелкали банду Рыжего Черта из огнестрела, так нет, все одно – пищали баловство, а не оружие для настоящего воина.
Обучение стрельцов – так с моей легкой руки стали называть вооруженных огненным боем дружинников – проводилось в загородных владениях Сторожевского. По большому счету усадьба считалась казенной, так как в ней располагалась тренировочная база новгородского ополчения, поэтому тысяцкий и отдал ее в мое полное распоряжение. На этой базе обычно тренировали молодняк, отобранный для пополнения ополчения, и только после сдачи экзамена на профпригодность зачисляли в дружину. В усадьбе имелась вся необходимая инфраструктура для подготовки дружинников. За огораживающим лесной лагерь частоколом находились четыре казармы на две сотни человек, полевая кухня, оружейная изба, домик комсостава и стрельбище для лучников.
Мои гвардейцы трудились в этой своеобразной «учебке» вахтовым методом, сменяя друг друга раз в неделю. Неделю тиранили молодежь братья Лютые, затем наступала очередь Акинфия Лесовика и Дмитрия Молчуна.
Стрелецкая сотня была полностью укомплектована личным составом 15 июля 1463 года, после чего сразу начались интенсивные тренировки. «Дефендеры» для вооружения новобранцев были только в проекте, поэтому стрельцы пока занимались физической и строевой подготовкой, которые только изредка прерывались боевыми стрельбами из «дефендеров» моих гвардейцев. Особый упор старшины делали на обучение стрельцов рукопашному бою, так как молодой боец должен быть занят с утра до ночи, чтобы его не тянуло на подвиги.
Увы, но мне лишь два раза в неделю удавалось выкроить пару часов, чтобы навестить стрелецкую сотню для проведения занятий по тактике применения огнестрельного оружия и контроля над процессом обучения. Конечно, не все было гладко в работе с молодым пополнением, и поначалу возникали проблемы с дисциплиной, так как новобранцы изначально намеревались стать ушкуйниками, а вместо почетной и прибыльной службы их заставили заниматься какой-то ерундой.
Однако мои гвардейцы быстро выбили дурь из нерадивых курсантов, даже не прибегая к моей помощи. Видимо, опыт, полученный новоявленными старшинами в Верее, не пропал даром и даже получил творческое развитие в новых условиях. Желающие проверить крепость кулаков отцов-командиров быстро закончились, и авторитет инструкторов взлетел до небес.
Чтобы сразу обособить стрелецкую сотню от новгородской дружины, я решил довести до логического конца задумки, которые пытался претворить в жизнь еще в дружине боярыни Пелагеи. Я ввел зачитанным на общем построении приказом привычные воинские звания, камуфляжную форму, тельняшки и береты.
Гвардейцы стали старшинами, назначенные ими десятники – сержантами, а командиры боевых пятерок – ефрейторами. Пошитая еще в Верее камуфляжная форма, тельняшки и береты имелись в наличии только у старшин, однако гвардейцы в целях конспирации ее не носили, теперь же я приказал старшинам проводить занятия только одетыми по всей форме.
В Верее мои запросы были серьезно ограничены наличными средствами, а в Новгороде стрелецкую сотню финансировал сам владыка, поэтому я не скупясь заказал комплекты новой формы для стрельцов. Трикотаж в те времена еще не изобрели, поэтому тельняшки были плотной ручной вязки, но качество от этого факта особо не пострадало, к тому же полосатые рубахи очень понравились курсантам.
Помимо повседневного камуфляжа я решил пошить для бойцов рабочую одежду по образцу матросской робы, а также берцы из толстой кожи на толстой подошве с супинаторами. В матросскую робу стрелецкая сотня переоделась уже через неделю после начала занятий, а камуфляж и заказанные в качестве бонуса за оптовый заказ разгрузки стали прибывать примерно через месяц. Однако логика подсказывала, что переодевать бойцов в новую форму следует в торжественной обстановке, поэтому камуфляж и берцы пока хранились на складе. Зима уже была не за горами, поэтому необходимо было озаботиться бушлатами и шапками, а также варежками с пальцем под спусковой крючок.
Заказанные мной бушлаты мало отличались от стеганых тегиляев, но застегивались заморские тегиляи не встык, как было принято, а с запахом. Броню стрельцам обязалась выдать новгородская администрация из своих запасов, но когда я увидел барахло, которое нам попытались сбагрить, то сразу напросился на прием к архиепископу и потребовал заказать броню по моему образцу. Иона был уже в курсе моих немереных аппетитов, но, видимо, рассудил, что отступать некуда, и приказал казначею оплатить заказ. Однако недобрый взгляд владыки недвусмысленно пророчил мне веселую жизнь, если затея со стрелецкой сотней закончится провалом.
После визита в резиденцию Ионы я понял, что с берцами явно переборщил, потому что они влетали казне в копеечку, но если посмотреть с другой стороны, то экономить чужие деньги глупо, тем более спросят с меня за все оптом. Тем не менее я решил подстраховаться и оплатил половину стоимости заказа из собственных средств, благо дела у меня шли неплохо.
Правда, когда стрелецкий прикид стал последним писком моды у новгородской молодежи, авторские отчисления быстро перекрыли затраты, но до этого мне пришлось выдержать настоящий бой с казначеем владыки.
Первый этап обучения стрелецкой сотни был закончен к 20 сентября. «Дефендеры» поступали на вооружение дружины по мере готовности, поэтому стрельбы стали регулярными, и у бойцов вскоре выработалась привычка к огнестрелу. Новая форма, берцы и броня поступали в сотню небольшими партиями, поэтому у бойцов было достаточно времени на ее подгонку, но затем выданное имущество снова возвращалось на склад.
Ежедневные изнурительные тренировки тактических перестроений и совместных действий в бою также дали результат, и постепенно стрелецкая сотня из разношерстной толпы начала превращаться в настоящее боевое подразделение. Теперь стрельцы вполне могли противостоять любой княжеской дружине в бою, используя огнестрельное оружие, и выйти из него победителями. Среди курсантов уже выявились лучшие стрелки, которых было решено вооружить винтовками, а остальные бойцы получили стандартные гладкоствольные «дефендеры».
По итогам экзамена, проведенного по принципу, схожему для получения крапового берета, двадцать лучших бойцов были награждены красными отличительными нашивками на береты, а также нарукавными шевронами с ефрейторскими лычками. Награды отличившимся я вручил 22 сентября на общем строевом смотре стрелецкой сотни.
Чтобы подчеркнуть важность момента и создать традицию, личный состав впервые построился в новом, с иголочки камуфляже, тельняшках, черных беретах и берцах. Моя задумка полностью удалась, потому что бойцы едва не лопались от гордости, вытянувшись по стойке «смирно», когда я обходил строй.
В принципе работа по созданию личной гвардии новгородского владыки была завершена, но требовалось предъявить товар лицом, чтобы набить себе цену. Я решил не затягивать с этим вопросом и на следующее утро отправился с докладом к архиепископу.
Как оказалось, Иона немного приболел, но все-таки принял меня для короткой беседы в своих покоях. Я доложил владыке о проделанной работе и попросил назначить дату показательных учений, на которых архиепископ должен был принять мою работу. Иона назначил учения на утро 28 сентября, после чего я был допущен к руке владыки и отправился готовить показуху.
В России двадцать первого века наука пускать пыль в глаза начальству достигла невиданных высот, поэтому план показательных учений у меня был давно готов. Отдельные эпизоды показухи были отработаны личным составом на тренировках, и все вроде шло по плану. Оставалось только провести генеральную репетицию и прогнать бойцов по полигону по-боевому, со стрельбой и взрывами мин, пороховых хлопушек и выстрелами из «шайтан-трубы» по чучелам, которые должны были изображать вражескую дружину. Подобного шоу в пятнадцатом веке наверняка никто не видел, поэтому я надеялся произвести на Иону неизгладимое впечатление.
После учений был назначен строевой смотр с торжественным прохождением строевым шагом мимо трибуны с начальством, а затем владыка должен был вручить стрелецкой сотне боевое знамя, которое было вышито монашками в одном из монастырей. Однако что-то у владыки не склеилось, и учения были перенесены на 1 октября, что дало нам на подготовку еще трое суток.

Погода утром 1 октября, несмотря на осеннее время, была как на заказ, дождя не предвиделось, а потому моя заложенная с вечера пиротехника не должна была отсыреть и подпортить картину запланированного шоу. За два часа до полудня со стороны Новгорода показался огромный кортеж архиепископа, который на первый взгляд захватил с собой всех новгородских монахов. Неожиданно выяснилось, что об учениях стрелецкой сотни знает уже весь Новгород и вместе с Ионой прибыла вся властная верхушка Новгородской республики.
Сотня в полном боевом облачении уже была выстроена на плацу, и, как только Иона вышел из своего возка, я сразу подошел к нему строевым шагом и доложил, что стрелецкая сотня готова к учениям. Архиепископ прошел вдоль выстроившихся в две шеренги стрельцов, которые поедали архиепископа взглядом, после чего он осенил строй крестным знамением и дал команду начинать.
Мои бойцы лихо перестроились в колонну по четыре и отправились в сторону полигона. Я проводил возок Ионы к гостевой трибуне, устроенной на склоне холма, с которого открывалась прекрасная панорама будущего сражения, и рассказал присутствующим о плане учения. Планом предусматривался штурм укрепленных позиций противника с боевой стрельбой в максимально приближенной к боевой обстановке.
Родовитые бояре хитро ухмылялись в усы и тихо подтрунивали надо мной, полностью уверенные, что игрища, которые я собрался устроить, только насмешат опытных воинов. Высокопоставленные недоброжелатели давно распускали по городу сплетни обо мне, выставляя псковского выскочку за придурка, и, видимо, сами в эти сплетни поверили, однако их ожидал весьма неприятный сюрприз.
По сигналу трубы стрелецкая сотня перестроилась из колонны в боевую линию и после артподготовки из «шайтан-трубы», проведенной деревянными болванками, отправилась перебежками в сторону противника. Для усиления зрительского эффекта каждый выстрел гранатомета сопровождался подрывом фугаса на позициях предполагаемого противника, в результате частокол перед укреплениями оказался практически разрушенным.
Однако противник не потерял боеспособности, и в сторону моих бойцов стали раздаваться выстрелы из пушек – их имитировали подрывы холостых картечных мин и холостые выстрелы из «дефендеров», которые производили десяток бойцов, обеспечивающих подрыв пиротехники. Среди наступающих стрельцов начали взрываться взрывпакеты и даже появились «раненые» и «убитые», которых санитары стали оттаскивать в тыл.
Чтобы немного попугать зрителей, я приказал подорвать с десяток взрывпакетов в полусотне шагов от гостевой трибуны, но, видимо, перестарался, потому что несколько бояр и попов бросились от испуга бежать куда глаза глядят. К счастью, владыка панике не поддался и остался стоять на месте, а то излишняя зрелищность вышла бы мне боком.
Грохот стоял страшный, и со стороны потешная битва стала походить на настоящую. Попы крестились, как перед концом света, а родовитые бояре тряслись от страха, как малые дети во время грозы. Неожиданно перед вражескими укреплениями вспыхнула полоса огня, но храбрые стрельцы с криками «ура!» забросали врага имитационными гранатами и бросились через огонь на врага в штыковую атаку.
Вскоре над захваченными вражескими позициями взвился красный флаг, после чего я доложил архиепископу Ионе об окончании учений и нашей полной победе.
Если судить по лицам зрителей, то устроенное нами шоу полностью удалось. Родовитые бояре, кажется, стали ниже ростом, а попы едва не шарахались от меня как черт от ладана. Точку в затянувшейся неловкой паузе поставил владыка. Иона обнял меня, как сына, и, троекратно расцеловав, заявил:
– Порадовал ты меня, боярин Томилин, есть теперь у веры православной надежная защита и опора! Поручаю тебе до весны стрелецкий полк набрать, обучить и вооружить! Отказа ни в чем тебе не будет!
– А сколько стрельцов в этом полку должно быть? – спросил я архиепископа.
– Набирай, боярин, для начала еще пять сотен. Я думаю, казна новгородская такое выдержит, а будущим летом решим, как дальше быть. Дорого обходится твой огненный бой, но я вижу, он того стоит!
– Будет исполнено, владыко! – по-военному козырнул я.
– Ну что теперь скажешь, Лука Федорович? – обратился Иона к степенному тысяцкому. – Ты главный противник огненного боя был и наветы на боярина Томилина едва не каждый день мне слал. Ответствуй, степенной тысяцкий, смогут твои дружинники в огонь без страха пойти, как стрельцы боярина Томилина, или нет? Чего молчишь, будто в рот воды набрал? Твое ополчение после первого же пищального выстрела за Волхов сбежало! Не быть тебе степенным тысяцким, буду просить народ православный на вече выкликать тысяцким Никифора Сторожевского, тысяцкого Славенского конца, а тебе на покой пора!
«Вот какие политические баталии, оказывается, развернулись во властных новгородских кругах, пока я занимался дружиной и строил свою усадьбу. Теперь нужно держать ухо востро, иначе можно в одно прекрасное утро и не проснуться», – подумал я, глядя на злую рожу Луки Федоровича.
После отповеди владыки степенной тысяцкий покинул мероприятие, а ко мне выстроилась настоящая очередь бояр, желающих выразить свое восхищение проведенными учениями. Политика дело грязное, и я прекрасно понимал, что бояре хвалят меня вынужденно, а на самом деле моя близость к владыке для многих как красная тряпка для быка. Если раньше я не встречал прямого сопротивления, так как большинство бояр просто не верили в успех затеи со стрелецкой сотней, то теперь начнется настоящее противодействие. По притворным маскам одобрения на лицах бояр было прекрасно понятно, что моя спокойная жизнь закончилась и теперь за меня возьмутся всерьез.
Примерно через полчаса стрелецкая сотня, с триумфом проведшая показательные учения, выстроилась на плацу перед владыкой, и он лично вручил мне боевое знамя с вышитым на нем ликом Андрея Первозванного, которое я как бы невзначай попросил архиепископа благословить.
Владыка мгновенно сориентировался в ситуации и, благословив знамя, толкнул настоящую речь по этому поводу. Правда, затем Иона укоризненно шепнул мне на ухо, что такое дело нужно было свершить у стен Софийского собора, а не на учениях, но было уже поздно. Чтобы оправдаться в своем промахе, я заверил архиепископа, что стрелецкий полк будет приведен к присяге в детинце по заранее согласованному с владыкой плану.
После торжественного прохождения стрелецкой сотни под боевым знаменем колонна сияющих от счастья бойцов отправилась в казарму на праздничный обед, а я стал прощаться с гостями. На этом раздача слонов и пряников завершилась, и владыка со свитой уехал в Новгород.

Глава 22

Праздничное настроение не покидало меня ровно три дня, но эйфория от успехов быстро проходит, а затем проза жизни снова ставит размечтавшегося индивидуума на место. Так произошло и на этот раз. Утром четвертого дня после показательных учений стрелецкая сотня походным маршем отправилась из загородного тренировочного лагеря на Томилино подворье. Стрельцы разместились в пахнущей свежей стружкой только что выстроенной казарме и занялись обустройством на новом месте.
Чтобы бойцы не маялись дурью от безделья и не растеряли наработанных за время учебы навыков, я сразу организовал караульную службу в усадьбе, а также круглосуточное патрулирование улиц и переулков Славенского конца. Хотя Томилино подворье занимало внушительную территорию, но свободного места для полноценных тренировок стрельцов катастрофически не хватало. Мне даже пришлось пойти на поклон к монастырской братии Павлова монастыря и озаботиться расчисткой стихийной свалки под монастырскими стенами, на месте которой бойцы соорудили спортивный городок. Спортгородок мы оборудовали примитивными тренажерами, турниками и брусьями, изготовленными по моим эскизам. Конечно, по меркам двадцать первого века самопальные тренажеры выглядели весьма убого, но для реалий Древней Руси у нас получился настоящий олимпийский стадион.
Дурной пример заразителен, поэтому бывшая свалка вскоре стала местом паломничества местной молодежи, которая с огромным интересом следила за тренировками стрельцов в тельняшках. Через некоторое время практически все окрестные пацаны забросили привычные игры и часами висели на турниках и брусьях, подражая моим бойцам.
Примерно через неделю после переселения стрелецкой сотни на Томилино подворье старшины в полном объеме возобновили тренировки личного состава, а я уселся за доработку под новые условия Устава гарнизонной и караульной служб, написанного еще в Верее. Помимо переписывания устава мне пришлось заняться составлением плана теоретических занятий по тактике применения огнестрела, а также графиком караулов и хозяйственных работ. Чтобы закрепить теоретические знания на практике, требовались регулярные выходы в поле на ротные учения, кроме того, нужно было проводить регулярные стрельбы.
Строевая подготовка, рукопашный бой и тренировки в спортгородке – это, конечно, замечательно, но стрелец прежде всего должен уметь хорошо стрелять, потому он стрельцом и называется, а патроны, свинец и порох стоили серьезных денег. В общем, для стрелецкой сотни началась настоящая воинская служба, скопированная мною из будущего, а для меня – настоящая каторга и растрата личных денег.
Когда основные организационные вопросы были решены, я приступил к подготовке развертывания стрелецкой сотни до размера полка, но неожиданно начались проблемы с финансированием. Формально в администрации архиепископа мне ни в чем не отказывали, просто распоряжающиеся казной черноризники стали запускать меня по кругу, прозрачно намекая на солидные откаты от выделяемых на создание стрелецкого полка сумм. Я, конечно, не с Луны свалился и прекрасно понимал, что платить чиновникам за содействие придется, но попы требовали откатить половину от заявленных сумм, а остававшихся денег даже на развертывание двух полноценных рот не хватит. Сначала я пытался договориться с чиновниками полюбовно и тупо обивал пороги кабинетов администрации архиепископа, располагавшейся в детинце на Владычном дворе, но, видимо, попы приняли такое поведение за проявление слабости и стали со мной разговаривать сквозь зубы.
В конце концов все это меня достало, и я настучал владыке на особо оборзевших мздоимцев. Архиепископ долго не разбирался и сослал пару не в меру рьяных бюрократов для покаяния в дальние монастыри, но после этого случая стало только хуже. Против боярина Томилина ополчилась вся поповская рать, и теперь по любому самому мелкому поводу от меня начали требовать грамоту за подписью владыки. Формально придраться к саботажникам было невозможно, но если архиепископа беспокоить по мелочам, то выйдет себе дороже. Я напряг на всю катушку Расстригу, однако Мефодий еще только начал вживаться в окружение архиепископа и, кроме информационной поддержки, ничем мне помочь был не в состоянии.
Хуже всего сказалось на сложившейся ситуации то обстоятельство, что 1 ноября Иона поспешно уехал в Псков, где, по полученным мною от Расстриги сведениям, активизировались сторонники унии с папистами. После отъезда архиепископа чиновники из казначейства окончательно перекрыли кислород моим начинаниям, в результате чего мне пришлось залезть в собственный кошелек, начавший худеть со страшной силой.
Еремей Ушкуйник, конечно, оказывал мне посильную финансовую помощь, но взять на свой кошт целую стрелецкую сотню даже родовитому купцу было не по карману. Тысяцкий Славенского конца Сторожевский тоже рад был мне помочь, но у него самого начались серьезные трения с городской властью, и ему вскоре стало не до меня.
Причиной опалы Сторожевского стало благоволение к нему владыки, высказанное на показательных учениях стрелецкой сотни. После того как Иона отказал в своей поддержке степенному тысяцкому Луке Федоровичу в пользу Сторожевского, против Никифора ополчилась вся Софийская сторона Новгорода. Как впоследствии я узнал, Лука Федорович на ближайшем общегородском вече собирался передать пост тысяцкого своему протеже Якову Игнатьевичу Лозьеву, а тут появилась альтернативная кандидатура, поломавшая все намеченные расклады. Для избрания Якова Лозьева степенным тысяцким несколько родовитых боярских родов зарядили очень большие деньги, за которые запросто могли и голову оторвать, поэтому Сторожевский полностью погрузился в подковерную политическую борьбу.
В общем, в отсутствие архиепископа выборы Никифора Сторожевского на пост степенного тысяцкого оказались под большим вопросом, даже при номинальной поддержке Владычного двора.
Чтобы читатель был в теме, сделаю небольшой экскурс в новгородские реалии того времени.

Новгород пятнадцатого века являлся боярской республикой и номинально управлялся демократически избранным новгородским вече. Для боярской республики характерен значительный социальный и феодальный вес новгородского боярства, которое имело давние традиции, уходящие корнями во времена еще до призвания на Русь Рюрика. В отличие от феодального княжества, где основой экономической власти являлось владение землей, Новгородом правили торгово-промышленный и финансовый капиталы. Это обусловило особую социальную структуру общества и необычную для средневековой Руси форму государственного правления, которым являлось новгородское вече.
Вече, или общегородское вече – собрание части мужского населения города, – обладало широкими полномочиями. Общегородское вече избирало посадника, тысяцкого и владыку (архиепископа), решало вопросы о войне и мире, издавало и отменяло законы, устанавливало размеры податей и повинностей, избирало представителей власти в новгородских владениях и судило их.
Были случаи, когда на вече призывали князя, где новгородцы судили о его «винах», а порой «указывали ему путь» из Новгорода, то есть изгоняли из города.
После смерти Василия Темного с 1462 года новгородским князем числился его сын Иван III. Однако власть московского князя была чисто номинальной, поэтому Иван III изо всех сил старался подчинить себе финансовую столицу Древней Руси. Главным препятствием на пути исполнения этих планов был новгородский архиепископ Иона, избранный на вече. Московские князья с незапамятных времен добивались права назначать на пост владыки своего ставленника, но новгородцы всячески противились требованиям Москвы.
Общегородское вече, как правило, проводилось в детинце на площади перед Софийским собором. В случае серьезных разногласий часть горожан, недовольных принятым решением, собиралась в другом месте. В Новгороде такое альтернативное вече обычно созывалось на Ярославовом дворище на Торговой стороне.
Ко времени описываемых событий новгородское вече практически утратило свои демократические основы по причине усилившегося экономического неравенства в народе и фактически выродилось в олигархию. Крупные землевладельцы-бояре путем подкупа беднейшей части горожан создавали большие партии своих сторонников, которые кормились за счет своего благодетеля. Богатейшие боярские семьи, имевшие на содержании сотни сторонников, вступали в политические союзы с другими олигархическими кланами и фактически диктовали новгородцам свою волю. На общегородском вече принимались только те законы и решения, которые были выгодны власть имущим, а представительная демократия являлась только красивой оберткой для внешнего потребления. Чем вам не Россия двадцать первого века?
На почве многочисленных конфликтов финансовых и властных интересов боярских родов часто возникали заговоры и смуты, явившиеся одной из главных причин ослабления Новгородской республики.
Всем известно, что сильного боятся, а слабого бьют, поэтому слабостью Новгородской республики старались воспользоваться как католический Запад, так и московский князь Иван III. Новгород буквально кишел агентами Великого княжества Литовского, Ливонского ордена, Ганзы и конечно же московского князя, которые старались склонить новгородскую власть на свою сторону.
На первый взгляд обилие иностранной агентуры являлось серьезной угрозой для интересов Новгородской республики, но Новгород в такой обстановке жил веками, и новгородцы давно приспособились к такому положению. Как известно, ласковый телок двух маток сосет, вот и граждане Новгорода не теряли своей выгоды. Горожане легко брали с заморских лохов деньги за интересующую их информацию, но сразу сдавали с потрохами заграничных подсылов местным властям.

На третий день после отъезда архиепископа по Новгороду поползли тревожные слухи о возможном открытом противостоянии на вече, которое практически никогда не обходилось без мордобоя на мосту через Волхов, а временами дело доходило и до серьезного кровопролития.
Ночью 6 ноября 1463 года Еремей Ушкуйник неожиданно собрал своих сторонников на экстренный совет, на котором присутствовал и ваш покорный слуга. Оказалось, что Мефодий Расстрига только что известил Еремея через посыльного, будто утром 7 ноября сторонники избрания степенным тысяцким Якова Игнатьевича Лозьева собираются ударить в вечевой колокол и собрать народ у Софийского собора на вече. Расстрига также сообщил, что в заговоре участвуют помимо степенного тысяцкого Луки Федоровича бояре Борецкие, Судаковы и Норовы. Имя кандидата на пост посадника Расстриге узнать не удалось.
Мало того, заговорщики уже якобы вывели к мосту через Волхов вооруженную дружину числом в семь сотен бойцов, чтобы не пропустить на вече представителей Торговой стороны. Новгородский посадник Михайло Семенов, к которому Еремей сразу обратился за помощью в пресечении намечающегося незаконного передела власти, сказался больным, чем фактически дал «зеленый свет» заговорщикам.
По сведениям, добытым Расстригой, возглавили заговор бояре Борецкие. Богатейший боярский род простил Михайле Семенову довольно большой долг и пообещал ему безбедную старость после передачи поста тысяцкого Якову Лозьеву.
В семье Борецких верховодила вдова новгородского посадника Исаака Борецкого, которую в народе прозвали Марфой-посадницей. Вдова получила свое прозвище не столько за должность покойного мужа, сколько за крутой нрав и неуемную жажду власти. Прямо средневековая Маргарет Тэтчер, новгородского разлива! У Марфы имелось два сына – Дмитрий и Федор, а также дочь Ксения. Любящая мать старалась пристроить сыновей на вершину новгородской власти, а страхолюдную дочку выгодно выдать замуж.
Главной отрадой сердца посадницы являлся старший сын Дмитрий, в котором заботливая мать души не чаяла и баловала как только могла. В результате из парня вырос истинный представитель «золотой молодежи», на котором клейма негде было ставить. Дмитрий был высок ростом и пригож собой, но глуп как пробка. Собственные мозги у новгородского плейбоя отсутствовали напрочь, однако они ему не особо и требовались, так как серого вещества у Марфы-посадницы хватало на двоих. Как говорится, с такой мамашей парень далеко пойдет, правда, если его не прибьют по дороге.
По традиции общегородское вече собирали после ледостава на Волхове, но олигархи Софийской стороны решили воспользоваться отъездом архиепископа, чтобы протащить выгодные им кандидатуры посадника и степенного тысяцкого. В данный момент на посту посадника находится Михайло Семенов, но выборы нового посадника были уже не за горами. Провести перевыборы новгородской власти при подконтрольном посаднике было намного проще, нежели выбирать новую городскую администрацию в присутствии архиепископа Ионы, у которого имеются свои предпочтения.
Увы, но информаторы Еремея Ушкуйника прошляпили подготовку заговора, и враг успел сыграть на опережение, фактически отрезав Софийскую сторону Новгорода от Торговой. Теперь попасть в детинец стало практически невозможно, поэтому, чтобы избежать резни на мосту через Волхов, было принято решение собрать альтернативное вече на Ярославовом дворище на Торговой стороне Новгорода.
Чтобы потянуть время, мы решили выкликнуть на альтернативном вече в посадники Еремея Ушкуйника, а в степенные тысяцкие Никифора Сторожевского, после чего дожидаться возвращения владыки из Пскова. Конечно, наши действия тоже были противозаконными, но другого способа не допустить переворота не существовало. Архиепископу принадлежит последнее слово во властных спорах, а Иона являлся нашим сторонником. Владыка вправе отменить своей властью решения обоих самозваных вече и назначить новое, но уже под своим контролем. К тому же если посмотреть на проблему со стороны и судить по составу заговорщиков, то отмашку заговору дали из Москвы, так как Судаковы и Норовы являлись креатурой Ивана III, следовательно, заговор был направлен в первую очередь против Ионы. Правда, участие Борецких не вписывалось в эту схему, так как Борецкие являлись сторонниками унии Новгорода с католическим Западом и тесного союза с Великим княжеством Литовским. Однако у меня были смутные подозрения, что главная цель заговорщиков – свалить архиепископа Иону, который проводил независимую политику, а затем поделить власть полюбовно.
По итогам ночного совещания мне было приказано скрытно выдвинуть стрелецкую сотню к Славенской проезжей башне, расположенной у моста через Волхов, чтобы не позволить вражеской дружине прорваться на Торговую сторону. Дружина заговорщиков практически вдвое превосходила по численности дружину семьи Ушкуйников и Сторожевского, так как другие боярские роды Славенского конца заняли выжидательную позицию. Видимо, заговорщики сумели как-то надавить на бояр, которые решили отсидеться за высокими заборами усадеб, чтобы затем присоединиться к победителю.
Вернувшись в усадьбу, я поднял сотню по тревоге и, оставив два десятка стрельцов под командой Акинфия Лесовика охранять Томилино подворье, отправился с остальными бойцами форсированным маршем к мосту через Волхов. В конце ведущей к мосту улицы Славной наш головной дозор вышел к заставе дружинников Сторожевского, которые проводили меня к своему командиру. Сторожевский уже вывел к мосту сотню ушкуйников, а еще три сотни бойцов тысяцкого заняли оборону на перекрестках улиц, ведущих к Ярославовову дворищу, где утром должно было собраться альтернативное вече.
Тысяцкий поведал мне, что его патрули уже перехватили нескольких подозрительных личностей, пытавшихся переправиться на Софийскую сторону по мосту, а дозоры на лодках задержали две долбленки со странными пассажирами, зачем-то направлявшиеся к противоположному берегу реки ночью. Даже дураку было понятно, что болтающиеся по ночному Новгороду типы – соглядатаи заговорщиков, но формальных претензий задержанным мы предъявить не могли. Поэтому, чтобы не обострять ситуацию раньше времени, всех странных полуночников до утра заперли в «холодной избе» в усадьбе тысяцкого.
Сторожевский на коротком совещании познакомил меня с Иваном Щербатым, который фактически являлся заместителем кончанского тысяцкого и занимал должность сотника ушкуйников. Никифор не стал говорить долгих речей, а просто уточнил поставленные перед стрелецкой сотней задачи и варианты действий в различной обстановке. Вопросов и возражений у меня не возникло, поэтому Сторожевский, пожелав нам с Иваном удачи, отбыл обеспечивать безопасность вече на Ярославовом дворище. Пока мои бойцы занимали позиции в башне, я решил поближе познакомиться с легендарным сотником ушкуйников.
До сегодняшнего дня мне не доводилось встречаться с Иваном Щербатым, хотя я был наслышан о деяниях знаменитого командира новгородского спецназа. После отъезда Сторожевского мы уточнили с сотником намеченную диспозицию и способы связи, а затем разошлись по своим местам. Иван был в разы опытнее меня, поэтому я полностью доверился его мнению и передал ему командование операцией.
Согласно намеченному плану ушкуйники занимали оборону в начале моста через Волхов, а мои стрельцы находились за их спиной в Славенской башне и должны были вступить в бой, только если заговорщики попытаются пробиться на Торговую сторону с помощью оружия. Пока мои бойцы занимали позиции в башне, откуда можно было поддержать огнем ушкуйников, начало светать.
Хотя в 1463 году зима припозднилась, ночь с 6 на 7 ноября оказалась довольно холодной, а с рассветом пошел снег. 7 ноября – дата в истории России знаковая, поэтому у меня появились тревожные предчувствия, что дело миром не закончится. Крейсера «Аврора» на Волхове не наблюдалось, однако я опасался, что сегодня вполне может свершиться Великая Ноябрьская новгородская революция.
Непрерывная беготня и бессонная ночь вымотали меня до предела, и я не заметил, как задремал, сидя на лавке в караульном помещении башни. Павел Сирота решил дать отдохнуть своему командиру и разбудил меня, только когда полностью рассвело и к мосту через Волхов потянулись первые пешеходы и телеги. На ночном совещании было решено беспрепятственно пропускать через мост всех желающих, а уже за стенами острога Торговой стороны разбираться, кто это к нам пожаловал в такую рань.
Примерно за три часа до полудня на Софийской стороне раздался набат вечевого колокола, и вскоре мы увидели, как из Пречистенской башни детинца вышла большая толпа народа, которая направилась через мост на Торговую сторону. На первый взгляд толпа выглядела невооруженной, но когда народ подошел вплотную к строю ушкуйников, то сразу выяснилось, что под наброшенной на плечи визитеров одеждой скрывается броня боярских дружинников.
Бойцы Ивана Щербатого были готовы к такому развитию событий и легко отбили первый натиск, но из-за спин заговорщиков в ушкуйников полетели стрелы, и у них появились первые раненые. После короткого, но интенсивного обстрела противник снова бросился вперед и начал медленно теснить бойцов Ивана Щербатого к Славенской башне. Увидев, как сотник помахал мне рукой, прося о помощи, я взял «дефендер» и приказал открыть огонь.
Мы тремя залпами буквально выкосили задние ряды противника, скопившегося на мосту, однако это не остановило врага, а только усугубило ситуацию. Около сотни нападавших с дикими воплями рухнули на настил моста или свалились в Волхов, но оставшиеся в живых дружинники все равно вдвое превосходили численностью отряд ушкуйников. Мало того, заговорщики, увидев произошедшую за их спинами кровавую мясорубку, с обреченностью смертников бросились вперед и буквально смяли первые ряды ушкуйников. Иван Щербатый, видимо, отдал приказ отходить к башне, но на плечах его отступающих бойцов в ворота ворвались дружинники заговорщиков.
Стрелять в перемешавшуюся толпу было опасно, так как запросто можно было подстрелить своего бойца, поэтому я приказал опустить обе кованые решетки, перекрывающие с двух сторон проход под башней. Я намеревался запереть там сражающихся между собой воинов, а потом отстреливать врага на выбор через бойницы в потолке, но просчитался. Неожиданно обе решетки заклинило в полуопущенном положении – видимо, механизм был заранее испорчен агентами заговорщиков. Мне ничего не оставалось, как приказать стрельцам выйти из башни и вступить в ближний бой, так как в противном случае враг прорвется в город.
Видимо, в тот день фортуна была на нашей стороне, потому что противник оказался абсолютно не готов к такому повороту событий и после первых же выстрелов дрогнул, а затем сломя голову бросился бежать обратно к мосту. Я каким-то чудом сумел взять в свои руки контроль над ситуацией и возглавил организованное преследование противника. В первый момент я хотел только проводить беглецов выстрелами, но, увидев под башней изрубленные на куски тела знакомых ушкуйников, буквально озверел. В общем, на другой берег Волхова сумели сбежать не более полусотни заговорщиков, остальные или остались лежать мертвыми на мосту, или утонули в Волхове.
Нет, я не ошибся, раненых действительно не осталось, потому что в бою под Славенской башней погиб Иван Щербатый и еще четыре десятка ушкуйников. Выжившие в этой кровавой бойне подчиненные сотника жестоко отомстили за смерть своего командира и дорезали раненых заговорщиков.
В первый момент у меня появилось желание ворваться на плечах противника в детинец, но благоразумие взяло верх над боевым запалом, и я приказал бойцам отходить назад в башню.
Когда адреналиновый угар схлынул и моя голова начала соображать, я ужаснулся делам, каких мы наворотили. Только по первым прикидкам мои стрельцы положили на мосту три с лишним сотни заговорщиков, а фактически находящиеся под моим началом ушкуйники дорезали выживших в этой бойне раненых.
Если трезво взглянуть на произошедшее, то боярин Томилин устроил в Новгороде настоящее Кровавое воскресенье, а ведь за каждым погибшим стояла семья, жена и дети. Однако рвать на голове волосы было уже поздно, поэтому я отправил Павла Сироту с докладом к Сторожевскому, а сам вспомнил свою военную специальность санинструктора и занялся помощью раненым.
Навалившиеся заботы отвлекли меня от тревожных мыслей, и я постепенно успокоился. В стрелецкой сотне потери оказались небольшими, всего двое убитых и пятеро раненых, среди которых тяжелых не было. Однако у ушкуйников Ивана Щербатого дела обстояли намного хуже. Только убитых у новгородцев было сорок два человека из ста двадцати, а ранеными оказались почти все бойцы, причем тридцать восемь серьезно. Так что в строю оставалось всего сорок бойцов, которым также требовалась медицинская помощь и отдых.
Как оказалось, такие большие потери ушкуйники понесли от «подлых стрел», которыми заговорщики обстреливали их на мосту. «Подлая стрела» – это стрела с заточенным в виде шила наконечником, весьма эффективное оружие против воина, одетого в кольчугу. Конечно, сразу такая стрела не убивает, но очень часто наконечник перед выстрелом втыкали в землю или опускали в горшок с протухшим мясом – благодаря такой обработке раны от «подлых стрел» быстро воспалялись, а антибиотиков в пятнадцатом веке еще не изобрели.
Очень часто даже легкие ранения «подлыми стрелами» приводили к заражению крови и мучительной смерти, именно поэтому ушкуйники поголовно вырезали выживших врагов. Такими стрелами в прежние времена пользовались варяги и свеи в боях против новгородской дружины, но, когда зарубежный опыт переняли новгородцы, на «подлые стрелы» был введен неформальный запрет. Война – дело профессионалов, а кому из профессиональных воинов хочется умирать в мучениях после плевого ранения? Поэтому нарушителей установленных правил ведения войны жестоко уничтожали все противоборствующие стороны.
Пока я оказывал помощь раненым, прошло около двух часов, и к Славенской башне в сопровождении Сироты прискакал Еремей Ушкуйник с десятком своих дружинников. Я только что закончил обрабатывать рану одного из бойцов, который вскоре должен был умереть. Ушкуйник потерял много крови и навряд ли выживет, хотя я сделал все, что было в моих силах. Однако осознание своего бессилия угнетало, поэтому настроение было паршивым, а злоба на судьбу буквально распирала мою грудь.
– Я же приказал не лезть мне под руку! – злобно зарычал я, когда чья-то ладонь легла мне на плечо.
– Александр, не рычи, это я, Еремей! Пойдем в другую комнату, нам срочно поговорить надо.
– Ладно, Еремей, пойдем поговорим. Тяжелораненых вроде больше нет, а с остальными и без меня разберутся, – ответил я, и мы с Ушкуйником вышли из импровизированного лазарета.
Мы уединились в караулке на втором ярусе башни, после чего Еремей с места в карьер начал рассказ о сложившейся тяжелой обстановке в Новгороде:
– Александр, не знаю, чем мы прогневили Господа, но наши с тобой дела хуже некуда! Проморгал я заговор, а как оказалось, подсылы московские готовили смуту уже давно! Пока я ушами хлопал, у людишек Судаковых и Норовых на Торговой стороне почти полторы сотни переодетых дружинников по подвалам попряталось. Когда в детинце вечевой колокол зазвонил, вся эта тварь из щелей повылазила и в спину нам ударила. Сторожевский с десятком своих воев на Воскресенской улице в засаду попал и не сумел отбиться, в общем, убили злодеи Никифора! Не знаю, как нам вообще удалось отбиться! Правда, когда до нас дошла весть, что ты на мосту всю шедшую на подмогу смутьянам дружину побил, то мы тоже сдюжили и разогнали татей. Сейчас мой брат вместо Сторожевского дружину под свою руку взял, но он плохой воевода, так что тебе придется встать во главе нашего войска. На твою усадьбу тоже нападение было, но твои стрельцы отбились и постреляли налетчиков, как собак. Крови в Новгороде пролилось много, прямо и не знаю, что теперь делать будем! Однако, снявши голову, по волосам не плачут, поэтому нужно идти до конца, к тому же бежать нам некуда!
– И что ты теперь предлагаешь делать? – спросил я Еремея. – Я безвылазно в Славенской башне сижу и обстановки в городе не знаю.
– Думаю, что, пока смутьяны не опомнились, нужно детинец под себя брать! На Софийской стороне тоже толком не знают, что происходит в городе, и боятся пуще нашего. Я уже отправил на лодках с десяток человек на ту сторону, чтобы слухи распустить и страху нагнать на смутьянов. Ушкуйники мне рассказали, что вы побили на мосту в основном пришлых людишек, которых бунтовщики наняли за серебро на стороне. Новгородцев среди погибших всего десятка три, так что большого воя по убитым не будет, а если кто и захочет поквитаться за родню, то сам рядом ляжет! Про «подлые стрелы» мне уже рассказали, поэтому есть надежда, что большой поддержки у смутьянов не будет. Не по правде подлым оружием в Новгороде споры решать, за такие дела ушкуйники в своем праве были раненых казнить! Заговор в тайне готовился, и вся надежда у татей была на наемников со стороны, и в город их провели только сегодня ночью, поэтому меня заранее и не известили. На Торговой стороне мы гнезда змеиные извели под корень, а теперь, Александр, вся надежа на тебя и твою стрелецкую сотню! Скоро полторы сотни дружинников Сторожевского подойдут к башне, и ты всей силой с Божьей помощью по детинцу ударишь. Если все удачно пройдет, то вече у Софийского собора уже наше будет, а там народ приговорит, что мы ему скажем! Как думаешь, сладится у нас дело?
– Что гадать да затылки чесать? Делать дело надо! Я пойду стрельцам задачу ставить, а ты с ушкуйниками поговори. Досталось им сегодня, а тут снова в бой. Сдюжат ли? – ответил я Еремею и направился к стрельцам.
По большому счету атаковать детинец наличными силами было с нашей стороны верхом наглости. Если заговорщики сядут в осаду и закроют ворота, то хрен их из детинца выковыряешь даже с помощью артиллерийского обстрела. Однако кровавое побоище на мосту окончательно подорвало боевой дух заговорщиков, поэтому получившие жестокий отпор наемники бросили своих нанимателей на произвол судьбы и удрали из города. По этой простой причине передовой дозор стрелецкой сотни, перейдя через мост на Софийскую сторону, беспрепятственно вошел в опустевший детинец. Попы заперлись на Владычном дворе, а Воеводский двор – резиденция степенного тысяцкого – оказался абсолютно пустым.
После бескровного захвата новгородского детинца время понеслось вскачь. Еремей приказал снова ударить в вечевой колокол и разослал гонцов собирать новгородцев на вече. Тела расстрелянных моими стрельцами наемников разложили на площади перед Софийским собором, а напротив них положили изрубленные тела ушкуйников во главе с предательски убитым Иваном Щербатым. Также на всеобщее обозрение были выложены колчаны с «подлыми стрелами», применение которых для внутренних новгородских разборок считалось чуть ли не святотатством.
Пока Еремей с братом организовывали всеобщее народное возмущение и готовили выборы новой администрации, я с полусотней стрельцов мотался по всему городу, проводя силовую зачистку. Правда, основная верхушка заговорщиков успела удрать из Новгорода, и в городе осталась только мелкая сошка, но заговор требовалось выкорчевать с корнем. В опустевшей усадьбе боярина Судакова мы случайно захватили вернувшегося за спрятанной заначкой сына боярского ключника, который с перепуга сообщил мне, что в загородной усадьбе Борецких заговорщики держат в тайном узилище захваченного в плен архиепископа Иону.
Я не поверил перепуганному до смерти холопу, но проверить сведения следовало незамедлительно, и я сразу отдал команду «по коням!».
В загородной усадьбе Борецких нас явно не ожидали, поэтому мы застали заговорщиков фактически со спущенными штанами. Марфа Борецкая, ее сыновья и дочь уже сидели в возке, на котором семейка собирались спасаться бегством, а дворня грузила на подводы боярские пожитки. После первых же выстрелов в воздух охрана и дворня Борецких разбежались, как тараканы по щелям, и мы стали хозяевами положения.
Захваченная в плен дворня божилась, что ничего не знает о судьбе архиепископа Ионы. Безуспешно обыскав усадьбу, мы уже собрались возвращаться в Новгород, как вдруг к одному из моих стрельцов подбежала маленькая девчушка и шепнула ему на ухо, что в конюшне под слоем навоза есть замаскированный спуск в подвал.
Я отдал приказ боярским холопам расчистить кучу навоза в углу конюшни, где действительно оказался люк в подземелье. Уже через полчаса стрельцы вынесли из подземелья связанного по рукам и ногам архиепископа Иону, после чего мне с огромным трудом удалось предотвратить расправу над семейством Борецких. Правда, попинали бояр мои бойцы знатно, но до смертоубийства не дошло. Перевозить в Новгород по разбитой дороге находящегося в бессознательном состоянии архиепископа было нельзя, поэтому мы заночевали в усадьбе Борецких.
Если стрельцы, выставив караулы, отправились отдыхать, то мне пришлось всю ночь просидеть рядом с постелью архиепископа. Опасных повреждений на теле владыки я не обнаружил, если не считать нескольких синяков и следов от веревок на руках и ногах. Скорее всего, пленника не били и просто слегка помяли при захвате, а затем долго держали связанным. Однако Иона человек пожилой, и пережитый им стресс, а также длительная голодовка серьезно подорвали его здоровье.
Утром владыка пришел в себя, я напоил его куриным бульоном, и Иона снова заснул. Около полудня архиепископ проснулся, и мне удалось с ним побеседовать о событиях, произошедших со дня его отъезда в Псков. Архиепископ рассказал, что из города его выманили заговорщики, прислав гонца с депешей о волнениях среди духовенства в Пскове, которое якобы собралось провозгласить унию с папистами. Из послания было понятно, что терять времени нельзя, и Иона без предварительной проверки сломя голову поскакал в Псков. Сначала архиепископ собирался взять для охраны два десятка моих стрельцов, но посыльные вернулись из Томилина подворья с известием, что стрелецкая сотня ушла из Новгорода на учения и вернется только на следующий день. Ионе ничего не оставалось, как взять в сопровождение полусотню дружинников боярина Дмитрия Борецкого, который «абсолютно случайно» оказался на Владычном дворе. В общем, заговорщики разыграли хитрую партию, и в результате архиепископ уехал из Новгорода под охраной их людей.
Кортеж архиепископа проследовал с помпой в сторону Пскова, а Иону уже в ближайшем лесу связали и тайно перевезли в усадьбу Борецких, где его сразу посадили в подвал. Больше ничего о произошедшем Иона поведать не мог, так как его никто даже не допрашивал, и только пару раз в подвал спускался Дмитрий Борецкий – убедиться в том, что архиепископ еще жив. Я справился у архиепископа о его самочувствии, чтобы выяснить возможность нашего переезда в Новгород, но Иона приказал мне оставаться в усадьбе Борецких и расспросить хозяев с пристрастием. Меня приказ архиепископа не обрадовал, потому что стрелять холопов и вытрясать душу из родовитых бояр далеко не одно и то же, так можно и на кровную месть нарваться, поэтому я спросил Иону:
– Владыка, может быть, будет лучше, если допросят заговорщиков на Владычном дворе ваши люди? Там есть умельцы, которые куда лучше меня развязывают языки. Вдруг кто из Борецких помрет на дознании? Я воин и могу перестараться.
– Александр, на Владычном дворе смутьяны свили гнездо змеиное. Нет у меня веры, что удастся дознаться, кто за этим заговором стоит! Борецкие знают всю подноготную, поэтому их могут убить еще до допроса, а мне нужно знать, кто меня предал! Хоть шкуру живьем сдирай с этой семейки, но я должен знать подсылов поименно! – зло ответил Иона.
Спорить с архиепископом себе дороже, поэтому я приказал привести на допрос Борецких и выставить усиленные караулы вокруг кузницы, где я намеревался проводить дознание.
Особо зверствовать я не собирался, поэтому и выбрал для допроса кузницу. Сейчас главное было психологически задавить допрашиваемых, а раскаленное в горне железо и кузнечные инструменты выглядели весьма впечатляюще. Чтобы получить от человека необходимые сведения, достаточно пары щепок и обычного куска веревки, но после такого допроса клиент гарантированно становился инвалидом, которого лучше прирезать, чем оставлять в живых.
Тактика допроса была простой как три копейки и рассчитана на испуг. Первым в кузницу стрельцы притащили Дмитрия Борецкого, которого я приказал раздеть догола и высечь кнутом, но без фанатизма. Пока боярина секли мои люди, остальная семейка сидела связанная в кладовке за стеной и под моим наблюдением слушала дикие вопли истязаемого родственника.
Дмитрий на поверку оказался слабаком, хотя во время ареста гнул пальцы похлеще вора в законе из моего времени, но после первых ударов кнутом завизжал, словно свинья под ножом. Я даже испугался, что Павел Сирота перестарается, и выскочил из кладовки в кузницу. Однако визг Борецкого явно не соответствовал нанесенному ущербу, поэтому я приказал Сироте продолжать в том же духе и вернулся в кладовку.
Неизвестность порой намного страшнее событий, которых человек боится, поэтому вопли Дмитрия нагнали ужаса на арестованных. Марфа Борецкая сломалась минут через десять и, извиваясь как змея, подползла к моим ногам. Я вынул у нее изо рта кляп и холодно спросил:
– Что, уважаемая боярыня, вы желаете мне сообщить?
– Не убивай моего сына, боярин, не знает он ничего толком! Я все расскажу, всех отдам на расправу, только не трогай детей! – заявила, злобно зыркая глазами, Марфа.
– Ну если вы так настойчиво просите, то я пойду вам навстречу, и вашего сына больше не тронут, однако не стоит меня обманывать! Если вы, светлая боярыня, надумали просто выиграть время и станете мне врать, то на дыбу пойдете последней, а для начала посмотрите, как мучаются ваши дети!
– Побойся Бога, Алексашка! Нешто ты такой аспид бессердечный, что малых детей терзать будешь!
– Это твой Дмитрий дите малое? Да этого бугая оглоблей не зашибешь! В том, что сейчас творится, ваша вина, и аспидом меня обзывать тебе не след! Про Бога вы первые забыли, когда руку на владыку подняли и держали его в узилище, как холопа безродного! Не тебе проповеди мне читать, когда на самой грехов как на сучке блох! Лучше подумай о том, как тебе попасть в монастырь грехи отмаливать, а не на дыбу! – ответил я и вышел из кладовки в кузницу.
Сирота лениво охаживал кнутом висящего на потолочной балке Дмитрия Борецкого. Ноги боярина едва касались пола, и он, громко вопя, извивался словно червяк на крючке.
– Хватит с него, Павел, еще зашибешь до смерти этого урода, – приказал я.
– Выживет эта тварь, я только слегка его приласкал, а он разорался, словно его убивают. На жалость, падла, давит, я ему даже шкуру нигде не попортил. Меня в детстве куда сильнее секли, а тут и крови не видно! Вчера, когда мы его вязали, лаялся как собака, а сам после первого удара обгадился. Боярин, блин! – ответил мне Сирота выражением, подхваченным от меня.
Я внимательно осмотрел скулящего боярина и убедился, что Павел действительно не изувечил допрашиваемого, а потому приказал:
– Сирота, поймайте курицу, отрубите ей башку да залейте куриной кровью этого ублюдка, чтобы выглядел будто с него шкуру содрали. Пасть ему заткните и дерьмом намажьте, чтоб воняло. Сейчас боярыню сюда приведу, пусть полюбуется, как каты ее сына пытают до смерти!
– Ну и хитер ты, командир, а я, грешным делом, решил, что ты слабину дал. Мне бы такое и в голову не пришло, вот почему ты боярин, а я у тебя в холопах.
– Хвалит языком молоть, ты лучше делом займись, а я пойду подышу свежим воздухом, – строго пресек я лесть Сироты и вышел во двор.
Не успел я отойти от кузницы на десяток шагов, как увидел, что мне навстречу бежит Мефодий Расстрига.
– А ты какими судьбами здесь оказался? – удивленно спросил я.
– Еремей Ушкуйник приказал срочно тебя разыскать.
– Случилось что, или просто решили узнать, где я задержался? – спросил я с тревогой.
– Случилось, командир, случилось! – с улыбкой ответил Расстрига.
– Мефодий, не тяни кота за хвост, а говори толком! И без твоих загадок голова идет кругом!
– Командир, не ругайся, я сейчас расскажу все по порядку. Утром на вече народ новгородский выбрал посадником Еремея Ушкуйника. Теперь он глава города, – торжественно произнес Расстрига.
– Ну слава богу, – перебил я Мефодия, – а то я, глядя на твою хитрую рожу, подумал, что в Новгороде снова буча началась! И это все?
– Нет, конечно. Ушкуйники, что с тобой на мосту через Волхов бились, выкликнули тебя степенным тысяцким, так что бери, воевода, под свою руку всю дружину новгородскую! Когда мы из Вереи сбежали, то я, грешным делом, думал, что недолго удастся нам бегать, поймают и срубят наши буйны головы, а ты вон как высоко поднялся! Видимо, сам Господь тебя направляет, чтобы утвердилась на Руси истинная вера православная!
– Вы что там, совсем охренели? – только и сумел я произнести в ответ на слова Расстриги.